Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 35)
Вернемся к нашим тощим баранам.
В 1980 году, когда мы защищали эскизно — технический проект по ВГАС «Камертон» в здании НИИРЭ, который уже назывался «Ленинец», Староса уже не было. Не только в «Доме Советов», но и в построенном для него здании КБ, которое стало частью НПО «Светлана» и потеряло самостоятельность. Старос уехал во Владивосток. Занимался искусственным интеллектом, структурами, его реализующими. Он умер в Москве, в марте 1979 года, в день, когда в третий раз баллотировался в члены — корреспонденты АН СССР.
Защиту «Камертона» встретили неожиданности.
Виталий Тертышный выступил хорошо, иллюстрируя доклад умело подобранными и отлично выполненными нашим художником Харитоновым плакатами. На вопросы заказчиков отвечал уверенно, получил полное одобрение офицеров ведущей организации, НИЦ морской авиации на Фонтанке 10 (Соляный дворец, в/ч 26923, командир генерал — майор Благодарный Г. М.).
Неожиданно началась острая полемика с головной по радиоэлектронному комплексу организацией, НПО «Ленинец». На их стороне выступал тогда еще доцент кафедры акустики МГУ Валентин Буров. В «Ленинце» и на кафедре он считался звездой. Ранее в этом году он получил Госпремию за противолодочную торпеду (кажется, авиационную). Он был идеологом тракта пространственной обработки и самонаведения торпеды. В случае промаха она догоняла ПЛ по спиралевидной траектории.
У Бурова были претензии к методу пространственно обработки в «Камертоне» — в этом отношении он был прав — но не будешь же рассказывать на комиссии о феномене Рыбаченко, который не дал внедрить тот же (известный) метод, который, как оказалось, использовал Буров.
Были у Бурова вопросы и к ограничениям дальности по гидрологоакустическим условиям, связанным со сравнительно небольшой длиной кабель — троса.
Пришла очередь Кати Пасечной прояснить обстановку. Вспомнилось, как она противилась излишней, по ее мнению, дотошности и въедливости Виталия, требующего расчетов для разнообразных условий. Они возникали при использовании корабельного вертолета, могущего работать в различных местах мирового океана. Кроме того, он настоял на большом количестве плакатов, объясняющих возможности ГАС при различных гидролого — акустических условиях.
Все это позволило Кате блеснуть в содокладе, иллюстрируемом понятными и красивыми плакатами. Она была в хорошей форме, не так давно защитила кандидатскую в АКИНе. Выступила убедительно, да и мужикам было приятно смотреть на хорошо выглядевшую и хорошо одетую молодую женщину.
Следующий содоклад был мой. Доклады мне удавались через раз, но это был хороший день. Сумел донести до аудитории, что мы реализовали оптимальные методы обработки сигналов цифровыми устройствами и выполнить жесткие весовые ограничения вертолетной станции. Кроме прочего, козырем сыграл процессор БПФ в системе остаточных классов.
Буров «сдулся». А я впервые увидел победу коллектива над творческим человеком, не поддержанным организацией и усилиями квалифицированных специалистов. Оказалось, что все это придумало руководство разработчкиков радиоэлектронного комплекса «Камертона» из «Ленинца». Непонятно, на что они надеялись — отобрать разработку аппаратуры ВГАС у нас, надеясь на более тесную связь НИЦ морской авиации с ними, чем с киевским НИИ ГП? Может быть, с этим они бы и справились, но разработку опускаемого прибора 10 с излучающей и приемной антенной они бы не потянули.
Такую схему разработки радиогидроакустического комплекса они имели на «Беркуте» и «Коршуне».
На «Коршуне» была робкая попытка внедриться со стороны нашего 11‑го отдела в бортовую аппаратуру самолета ТУ‑142, но она была жестко пресечена «Ленинцем». Позиция Бурау всегда заключалась в том, что «нам не нужно лишних забот и лишней ответственности». То, что «костюмчик не так сидел», его не заботило. Главное, чтобы к пуговицам, которые мы пришивали, претензий не было. С точки зрения выживаемости на посту гендиректора он был прав. Именно «Камертон» в дальнейшем поставил под вопрос его карьеру. Но это случилось значительно позже. А пока мы вышли победителями. Эскизно — технический проект был принят с высокой оценкой.
Через два месяца, в числе прочих, по представлению 11 отдела, в котором разрабатывался «Камертон», мне вручили институтскую почетную грамоту. За защиту успешных НИР, которыми я руководил, работая в 13 отделе, институтских грамот, видимо, не полагалось (только благодарности в институтских приказах и премии). Правда, в следующей ОКР, уже 13‑го отдела, появилась очередная грамота.
Углубившись в цифровые проблемы, я упустил большой временной отрезок жизни семьи, родственников, друзей. Постараюсь их осветить в следующей главе.
Родные и друзья I
Горьковское шоссе. Купавинские родственники. Вася — магнит для взрослых. Мама на пенсии. Сестры входят в профессию. Вася несадиковый ребенок. У Вадика родилась дочка Юля. Дима Лехциер женился. Димина и Васина школа
Начну с дальних родственников.
Когда я участвовал в комиссии по «Напеву», членов комиссии (кто не возражал) разместили в пансионате ЦНИИ «Альтаир» на 32 километре Горьковского шоссе (бывшей Владимирке).
Несколько слов об «Альтаире». Он создавался до войны со сталинским размахом. Большая территория на Авиамоторной улице, обнесена высоким кирпичным забором. Собственный Медцентр, а не здравпункт. Многие привилегии, которые после войны научной оборонке (кроме ядерной) уже не давались. Например, для сотрудников со степенью отпуск был два месяца.
О медцентре я узнал от моей попутчицы, которая села рядом со мной в автобусе возле «Альтаира», на свободное место. Она была старшим хирургом Медцентра. Многое рассказала о последствиях штурмовой работы, которые выливались в холециститы (как у меня), язвы (как у Лепы Половинко), инфаркты и инсульты. Ну, они — то кроме аппендиксов (иногда с перитонитом) и сохранения оторванных пальцев и рук до специальных клиник, первой помощи при инфарктах и инсультах (и экстренной доставки в клинику, минуя проходную) ничего экстраординарного не делали, но в сталинское время знали, что инфаркт и инсульт у руководителей — дело обычное, поэтому и создали Медцентр.
Через «Альтаир» прошло много выдающихся ученых и конструкторов К216.
Съезд к пансионату с шоссе был почти напротив съезда в Новую Купавну. Вся дорога, начиная от «Альтаира» была «наштукована» оборонными организациями. Начиная от Авиамоторной, на которой располагался он сам, НИИ Приборостроения Рязанского (бывший НИИ 885), недалеко на проспекте Энтузиастов НИИ Прикладной Механики Кузнецова (Вити — крошки, [Рог 15]). Дальше ЦНИИ «Агат» и по Владимирке (Горьковскому шоссе) офицерские курсы «Выстрел», Балашиха с кустом организаций, включая «Редут», разработавший реактивную торпеду «Шквал» и одну из авиационных торпед. Далее с обеих сторон дороги шли леса. В них прятались лагеря Кантемировской танковой дивизии справа от дороги и Высшая школа КГБ слева от дороги.
Свернув с шоссе налево, мы долго ехали по лесу, и вдруг дорогу перегородили зеленые ворота и забор. Охраны и проходной вроде не было, проверок не помню. Мне кажется, нас привезли в местность, где находилась «Лесная школа» — высшее училище КГБ. Они уже большей частью переехали под Мытищи, осталась часть зданий и полигон для тренировки сотрудников факультета усовершенствования и нелегалов. Адрес был один и тот же — 32 км Горьковского шоссе. Может быть, профилакторий «Альтаира» был просто соседом, может быть, сосед под него маскировался, и к профилакторию отошли некоторые кагебовские сооружения.
Разместили в двухместных палатах. Ужин. После ужина кино (не ходил). В половину десятого кефир. Прогулки по асфальтовым дорожкам. Не очень далеко — вокруг высокие заборы.
Совсем недалеко была Старая Купавна, где жили родственники Нины — мои свойственники (тетки Нины и ее брат). Не поехал туда, так как работа комиссии начиналась в 9.30. А из Купавны из — за застолья или разговоров до ночи поспеть было трудно.
Так как в Москве приходилось бывать в командировках, то время от времени я к ним заезжал переночевать. Предпочитал бывать у Нади — любимой тетки Нины. Нина в детстве старалась на нее походить. Она была самой молодой из сестер Алешкиных. Надя и Вера вышли замуж за двоюродных братьев Кузовкиных. Муж Нади Витя тоже был отличный парень, но он рано умер. Надя была замечательным человеком — добрым, понимающим, настраивающимся на собеседника. С ней можно было обсуждать любые темы. Она была интеллигентным человеком, хотя формального образования не получила. К ней тянулись люди. Кроме того, она была выдающимся колористом, могла различать 300 оттенков черного.
Вера была самая строгая — «генерал» и старалась держать в родственных семьях порядок. Клава, самая старшая, была попроще. Она была не замужем, у нее жила Нина в старших классах школы и мы с Ниной между Свердловском и Киевом. Она все причитала: «Олег, ну что же ты так мало ешь — посмотри какой худой и щеки не красные. Желудок нужно разрабатывать — чтоб вмещалось побольше».
Женя Галанов, родной брат Нины, женился на Наде, чья мама была знаменитой учительницей (орден Ленина). Женя был электромонтером 6‑го разряда на Купавинской тонкосуконной мануфактуре (фабрике). Его жена Надя, как и вся Нинина родня, кроме мужа Веры, работавшего в «ящике» в Балашихе, работала на фабрике. Она закончила «Плехановку», была комсомолкой — активисткой, выросла до зам. директора фабрики по экономике. Родные Нади, в отличие от нее, может быть и считали, что брак был мезальянсом, но Надя так не думала. Я останавливался не у них, а у Нади Кузовкиной, так как у Жени меня (совершенно искренне) окружали излишним вниманием и заботой, которой мы их в Киеве обеспечить не могли. У них росла дочка Света, старше нашего Димы на год. Дима очень нравился Свете, она говорила, что если бы он не был двоюродным братом, то она бы его на себе женила. Света бывая в Киеве, попадала в руки моей мамы, общение с которой ее очень впечатлило.