Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 31)
Конец этой истории тоже интересен. Еще через тридцать лет (в 2016) мы встретились с Антонюком, и он благодарил меня, что я ему настойчиво рекомендовал взять для диссертации тему сверхразрешения, что он и сделал вопреки мнению Красного, который в конце концов с темой согласился. Свой отказ мне в ознакомлении с отчетом Антонюк не помнил.
Вернусь в 1979. Неожиданно меня послали в «Агат».
В ЦНИИ «Агат»
В ЦНИИ «Агат» я попал впервые. Он являлся головным институтом 9 ГУ и всего Минсудпрома по вычислительной технике. Находился он на бывшем Владимирском шоссе (Владимирке). По Владимирке гнали по этапу осужденных на каторгу в Сибирь. По ней, среди прочих, шла и Катюша Маслова, на диване которой мне довелось сидеть в в/ч 87415.
Поток заключенных в том же направлении при советской власти вырос во много раз. Шоссе в честь бывших и, как оказалось, будущих политзаключенных переименовали в шоссе Энтузиастов. Название предложил киевлянин, самый большой энтузиаст в Советском Правительстве — Луначарский. Правда, заключенных уже не гнали в кандалах по тракту, а везли по железной дороге, проходящей рядом с Владимиркой.
Перед началом работы комиссии тех, кто был из Судпрома, собрал Игорь Михайлович Стрелков из «Морфизприбора». Встречу он назначил перед входом в гостиницу «Интурист», дублера «Националя». Там он провел нас мимо швейцаров по каким — то переходам в зал, где функционировал шведский стол — первый тогда у нас. Завтракали там постояльцы «Интуриста», как правило, иностранцы, потому что русские клиенты быстро бы этот ресторан разорили. Икру там не подавали, но копченая колбаса, фаршированные яйца, разнообразные сыры, фрукты и соки там были, не говоря уже о твороге, сосисках, картофеле фри и соусе «Южный» (так назывался у нас кетчуп). Народ, только что с утренних поездов из Ленинграда, Киева и Таганрога, отдал должное буфету. Игорь Михайлович ввел нас в курс дела и предложил держаться одной линии.
Комиссия в «Агате» проверяла состояние разработки специализированной вычислительной системы (СВС) «Напев».
Основной задачей «Напева» было вычисление спектров гидроакустических сигналов на основе БПФ.
Наконец — то, мог бы воскликнуть вместе с автором читатель, особенно знакомый с книгой третьей [Рог17]. Но меня не покидало ощущение, что я нахожусь внутри анекдота про недовольного еврея.
— Исаак, хорошо выглядишь; где служишь?
— Да вот, служу управляющим в поместье лорда.
— Так хорошо!
— Не очень — лорд спит с моей женой…
— Плохо.
— Да, но я тоже сплю с его женой.
— Так отлично!
— Таки нет — я делаю ему лордов, а он мне евреев.
Хорошо, что наконец — то — через пять лет после первого процессора, разработанного в «Факеле» по моему заданию и готового макета процессора в системе остаточных классов, выполненного по НИР «Ритм», разрабатывается серийная минсудпромовская система.
Плохо, что она разрабатывается не по нашему заданию и для нас не предназначена. ТЗ выдавал НИИ‑24 МО (Петродворец) и предназначалась она для полигонов ВМФ, на которых измерялись параметры шумов новых ПЛ и их спектральные характеристики. Кроме того, потребителем должен был быть «Морфизприбор» — «Напев» предназначался для его систем обнаружения гидроакустических сигналов (ОГС) и классификации. Игорь Михайлович Стрелков как раз и был Главным конструктором ОГС.
Хорошо, что набор функций системы был расширенным.
Здесь я должен рассказать подробнее. После знакомства с исполнителями, среди которых запомнились Прокошенков, Ветохин, Алексеева и Игнатова, у меня создалось впечатление, что про меня здесь что — то знают (вроде «это тот самый…»). Откуда? Я в «Агате» не дебоширил, Хетагурова в Морфизе не обижал и вообще «меня тут не стояло». Вскоре это нашло объяснение.
Когда я, после отчетов, посвященных выбору элементной базы, конструктивов и технологии, добрался, наконец, до отчета по обоснованию функциональных алгоритмов системы, я испытал дежавю. Это я уже читал. При более внимательном чтении я вдруг понял, что я это не только читал, но и писал. Практически без изменений были переписаны абзацы и параграфы моей диссертации. Они касались обоснования ДПФ и БПФ как оптимальных процедур обнаружения полигармонических и сложных сигналов и построению систем на основе одномерных (частотно — временная обработка) и пространственно — временной обработки на основе двумерного преобразования Фурье с БПФ. Интересно, что двумерное преобразование Фурье вошло в структуру алгоритмов «Напева», хотя в ТЗ его не задавали. Я осторожно поинтересовался, откуда они взяли эти тексты.
Через некоторое время меня пригласили к Игорю Федоровичу Мусатову, в то время главному инженеру «Агата». «Тут мне истопник и открыл глаза». Оказывается, еще в конце 1975 года моя диссертация попала на черное оппонирование в ЦНИИ «Агат». Черным оппонентом был старейший сотрудник «Агата» К. А. Санников, лауреат Ленинской премии за систему управления стрельбой для ракетного катера.
В главных конструкторах «Агата» и в его молодых сотрудниках проглядывало что — то мифическое. У первых потому, что они почти за каждый проект получали Ленинские премии, у вторых мифическое было из старого анекдота[33] и объяснялось просто — они были выпускниками МИФИК223. И сам Парфенов и коллеги из его команды. Мало того, они были студентами Хетагурова, профессора МИФИ. Парфенов, кроме того, был заместителем Хетагурова по проекту набора вычислительных элементов «Азов», из которых, как из кубиков, должны были строить все агатовские системы. Какие — то мифические связи стали проявляться как на плохо проявленных пленках. Ясными были три факта. МИФИ, созданный преимущественно евреями, был юденфрай. Его бывший студент, потом ректор, а теперь Председатель ВАК Кириллов — Угрюмов был патологическим антисемитомК224. «Агат» тоже был юденфрай. Куда же направлять на черное оппонирование диссертацию подозрительного соискателя? Туда, где ее соответствующим образом могут принять.
Отзыв, тем не менее, был положительным. Видимо, Санников показал работу Мусатову, который тогда уже сделал ЦВМ «Туча» (Ленинская премия), и заканчивал ЦВМ «Арфа». Мусатов тогда, как главный инженер, отбивался от предложений флота сделать процессор БПФ, но материал диссертации его заинтересовал, и он его, несмотря на то, что это было запрещено, скопировал. Когда в 1977 году в «Агате» принимали ТЗ от флота на «Напев», он собрал основных исполнителей и сказал: «Читайте материал и примите как руководство к действию». Я мог бы быть польщен таким вниманием (ведь могли бы завалить диссертацию и спокойно выдавать за свое — ссылок в отчете они так и не сделали), но меня больше удивила способность Игоря Федоровича видеть за горизонтом. Еще больше я поразился, когда через несколько лет в наш институт пришел «Кентавр» — гидроакустический комплекс для корабля освещения подводной обстановки. Решающую роль в принятии решений о структуре комплекса сыграло уже реализованное в «Напеве» двумерное БПФ (см. ниже).
«Как в прошедшем грядущее зреет, так в грядущем прошлое тлеет…» Исполнители у нас появлялись редко. Толковые объяснения давали А. Прокошенков, Ю. Ветохин, Т. Игнатова. К Мусатову меня водил А. Прокошенков.
Возглавлял проект Николай Сергеевич Парфёнов. Молодой, симпатичный, хорошо одетый — в синем блэйзере с блестящими пуговицами и серых брюках, со значком мастера спорта на лацкане. Очень уверенно выступавший и умело уходивший от специальных вопросов. (Потом кто — то приходил и объяснял подробности).
Мастером он был по горному туризму. Одна из вершин, которые покорила его группа на траверсе, была Айлама, чье название получила следующая за «Напевом» «звездная» работа.
Флотских членов комиссии, представляющих сдаточные полигоны, развитие работ устраивало. Присутствия тех, кто отвечал за классификацию, не помню — Лазуко уже отправили в отставку, Грызилова тоже не было.
Самым грозным оппонентом «Напева» был Юрий Михайлович Стрелков.
Мне довелось с ним жить в какой — то приготовленной для нас гостинице, чуть ли не в «Заре» или «Востоке» за ВДНХ, и познакомиться с ним поближе. Он был блестящим специалистом, настоящим Главным конструктором.
Кроме того, он был интересным человеком, иронического склада ума. Попасть к нему на язык было легко. Но не обидно, особенно для тех, кто обладал чувством юмора. Пару раз попадал и я, но в легкой форме — в нашем номере гостиницы.
Однажды в Морфизе я с удовольствием наблюдал сцену «порки» д. т. н. В. Гусева. — речь шла о разрядности цифровых устройств. Игорь говорил то же, что и я в споре с Гаткиным, но делал это с блеском и даже сарказмом.
Работа над «Напевом», как и самой комиссии, продолжилась и в 1979 году.
В этот раз у «Агата» возникли проблемы с размещением членов комиссии, и они предложили тем, у кого не было прибежища в Москве, или кто не мог самостоятельно устроиться в гостиницу, поселиться в пансионате ЦНИИ «Альтаир» К226 (НИИ‑10), родового гнезда «Агата». Я согласился и не пожалел — был избавлен от препирательств и оттачивания формулировок в заключении комиссии. Это все происходило почему — то после конца рабочего дня, когда в комиссии появляллось заинтересованное агатовское начальство. А «пансионеров» увозили строго после конца рабочего дня.