Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 30)

Незаурядной личностью, представляющей этический или даже эстетический подход к общественной жизни в секторе и отделе, являлся Женя Михайловский. Он был создателем од к юбилеям (которых еще было не много) и просто к дням рождения и праздникам. Вот его юбилей и отмечали первым.

Оду ему не сочиняли, хотя стихотворной строчкой побаловали, зато спич был продуман и взвешен.

Так как, по мнению некоторых, ему не хватало «мачизма» (чем больше женских гормонов, тем больше успех у женщин), то ему решили подарить нечто, наделяющее его «крутостью». Ему подарили специальный выпуск командирских часов, которые нужно было добывать в Москве. В них было, кроме прочего, несколько настраиваемых временных сигналов (звоночков) (так и хочется сказать сигналов прерываний). Завод на 72 часа и т. д.

Следующим юбиляром был Глазьев. Но он был начальником и держал дистанцию. Поэтому особых вольностей в оде, написанной профессионалом Женей, не было. Зато мы с Женей подготовили номер с нашей лаборанткой (техником) Инной Г. Она и так была похожа на цыганку, а когда мы попросили ее распустить черные волосы, вставили в них мак, повязали красный платок и одели намисто, то получилось, как надо. Когда вошел Глазьев (его попросили пожертвовать перерывом), дверь лаборатории закрыли, выступила вперед Инна, которую Глазьев сначала не узнал, и предложила рюмку водки и бутерброд с икрой, которые стояли на расписном подносе. Тут же хор «цыган» пропел куплет, а потом затянул припев «К нам приехал наш любимый, Володимир дорогой»! Пей до дна не пришлось повторять много раз — Володимир быстро справился.

Дальше ему вручили велосипед для поддержания физической и гидроакустической формы и прочие сувениры. Все прошло весело. Смеялись все.

Атмосфера в лаборатории была дружеская не только по праздникам, но и в будни. Споры если и возникали, то разрешались мирным путем и с юмором. Фундаментальную роль в этом играл Руслан Зацерковский с его позитивным настроем, доброжелательностью и необидным юмором. Сужу по себе. Когда я подвергался его «атакам», то искренне смеялся вместе со всеми.

Характерным штрихом были стихотворные приветы Жени Михайловского девочкам из комнаты. Те, которые остались в его «Трудах» [Рог17], относятся к более позднему времени, но персонажи те же.

О Люба, Лора, Инна, Лена, Бэлла! Созвездие пяти неповторимых муз. Коль чай заваривать вы будете умело, Всегда прекрасен будет наш союз!

Все это не касалось группы Гаткина. Они были всего лишь за стенкой, но стена эта была «каменная». Роль главной античастицы там играл Ярошенко — сбылось предсказание Кошембара [Рог17], «берегитесь жида Ярошенко».

В мае 1979, еще до памятных отмечаний юбилеев Жени и Глазьева, мне испольнилось 40. В этот день на столе у Глазьева (он был в командировке), стояло пару бутылок армянского коньяка и три «Хванчкары». Отмечание должно было начаться в перерыве. До этого неожиданно с визитом пожаловал полковник Варюхин со своим адъюнктом из артиллерийской Академии (ПВО сухопутных войск). Он поцокал языком, спросил по какому поводу такой «нестоловый набор». Я сказал, что набор как раз к столу, он поздравил и сказал, что пришел сообщить, что наш с ним разговор переносится. О Варюхине позже.

Еще одной неожиданностью, выдавившей гостей из кабинета, было посещение обитателей гаткинской комнаты во главе с Эдит Артеменко и Лидой Горновской. Они поздравили меня хоровым исполнением песни Кукина «Тридцать лет» с заменой на сорок лет вместо тридцати[32].

Сорок лет — это возраст свершений, Сорок лет — это возраст вершины. Сорок лет — это время свержений Тех, что раньше умами вершили. А потом начинаешь спускаться Каждый шаг осторожненько взвеся: Пятьдесят — это так же, как двадцать, Ну, а семьдесят — так же, как десять.

Песня во многом оказалась провидческой, за исключением, пожалуй, последней строчки, которую Юра Кукин ни для себя, ни для меня не угадал.

Довольно странная история произошла спустя некоторое время после защиты «Ритма». Как — то раз я задержался после обеда, что редкостью для меня не было. Придя на рабочее место, услышал звонок секретаря Алины Ивановны: «Вас безуспешно пытался разыскать Олег Михайлович, сейчас он у Бурау, по вопросу, который связан с Вами». Я поспешил в приемную, и Света, его секретарь, покачав головой, кивнула на дверь: «Заходи».

Зайдя в кабинет, я застал Бурау и Алещенко в дальнем конце «закарпатского стола», который полгода делали и украшали инкрустациями мастера, зачисленные на работу в ящик на высокие ставки.

Разговор, видимо, подходил к концу. Я, запинаясь, извинился, сказал, что ничего не знал о предполагаемой беседе. «Ну что ж, мы все обсудили. Работа была выполнена хорошая. Спасибо. Жаль, что вы не смогли вовремя прийти», произнес Бурау. «Ну, вот видите, я же говорил, он такой», висело в воздухе вместо произнесенной при мне реплики Алещенко.

Бурау на защите не был, но ему доложили, видимо, в весьма комплиментарной форме — Крыцын нюхом чуял некое мое «диссидентство» по отношению к Алещенко. А он Алещенко, как прежде Киселев, завидовал, считая, что Бурау ему слишком много позволяет и, по сути, пренебрегает его ролью по отношению к Олегу как заместителя директора по науке и главного инженера.

Видимо, еще раньше Бурау с Алещенко что — то обсуждали по поводу моего дальнейшего использования, может быть, какого — то поощрения.

Но ничего не случилось, сам виноват — опоздал!

Думаю, что опоздание если не специально было организовано, то умело использовано. Я только был в недоумении — зачем все это?

Одним из вероятных было назначение научным руководителем НИР, которая проводилась Варюхиным в КВАИУ (артиллерийском инженерном училище) и должна была, по настоянию В. А. Букатова, нового зам. министра Судпрома, идти и у нас. НИР был посвящен проблеме так называемого «сверхразрешения». Состоялись даже предварительные разговоры с Варюхиным. Один очень короткий — знакомство и представление, и второй более обстоятельный, но не прояснивший для меня проблему — более долгий. Он показался мне темнилой, в этом чем — то похожим на Колю Дидука, но без его обаяния творческой личности. Думаю, мы взаимно друг другу не понравились. Но планировали дальнейшие встречи.

Вскоре оказалось, что у нас в институте состоится совещание по этой проблеме, инициированное зам. министра Букатовым. Приехали ведущие специалисты Морфизприбора, АКИНа, были люди из Таганрога и Бельц.

Докладчиком был Владимир Алексеевич Варюхин, содокладчиками — два его адъюнкта (один уже, кажется, защитился).

Варюхин докладывал плохо. Он пытался объяснить физический смысл метода, но это ему плохо удалось. Потом он стал объяснять математические тонкости метода, включающие обращение матриц высокого порядка, нахождение их собственных чисел и все это в применении к обнаружению неизвестного количества сигналов на фоне случайным помех.

Более внятно математическую сторону вопроса пытался раскрыть его адъюнкт. Но он при любом остром вопросе апеллировал к Варюхину, а тот не один раз ссылался на то, что не все может рассказать, заставляя думать, что метод украли у американцев без должных пояснений, а времена, когда в радиолокации работали физики — теоретики первой величины (Леонтович, Вайнштейн) прошли.

Мне стало ясно, что при наличии помех метод неустойчив. Вычислительные затраты чрезмерно велики для обработки сигналов в реальном времени при использовании современных цифровых средств.

Варюхина дружно закопали. Очень резко выступил Смарышев из Морфиза, автор популярной книжки. Наш Андрей Белоусов пытался смягчить отзыв, но тоже не поддержал метод.

Главным мотивом было то, что Варюхин покушался на принцип Релея — утверждал, что можно разрешить две цели, находящиеся в одном лепестке характеристики направленности. Все воспринимали это как попытку предложить вечный двигатель.

Тут я вспомнил, что нечто подобное предлагал Коля Дидук в алгоритмах ИК при обработке сигнала с выхода одноканальной вращающейся диаграммы направленности вертолетной станции «Ока». Коля обосновывал алгоритм эвристически, с привлечением довольно сложного матаппарата. Что — то в нем было, но про «Оку» забыли, поезд ушел дальше.

Десять лет назад алгоритм БПФ, гораздо более простой, тоже воспринимался в штыки, но там сравнительно быстро и в разных местах появились точки понимания и быстрого развития. Должен признаться, что я, жертва тогдашнего непонимания, не проявил в этот раз достаточной толерантности и любознательности.

Косноязычный Варюхин оказался прав. Но это стало ясным много позднее.

Бросалось в глаза отсутствие Карновского, Сухаревского, Клячкина. Может быть, их отсеяли по просьбе Варюхина. Дело в том, что Варюхин был убежденным антисемитом. Поэтому наша совместная работа с ним не состоялась — ее передали другому антисемиту — Чередниченко. Она у него тлела пару лет и благополучно скончалась. Вели ее за небольшие деньги, выделенные Букатовым. Но какие — то ростки она дала. Через десять лет я попросил комсомольского вождя Антонюка, работавшего у Чередниченко, ознакомить меня с отчетом, в котором затрагивалась эта тема. Он пообещал это сделать, но неожиданно отказал, так как его научный руководитель Леня Красный был против: это, мол, его (их) интеллектуальная собственность. Леня где — то достал американскую статью, в которой более ясно, чем в других, излагался доступный алгоритм. Кроме того, у бывших сотрудников «Шторма» — Красного, Скрипки и других, был уже «МАТЛАБ», которым они ни с кем не делились. Я в то время был плотно занят ОКР «Таран» и скандал поднимать не стал. Т. е. Леня объявил американские результаты своей интеллектуальной собственностью и сделал их секретными для разработчиков НИИ ГП. Кроме презрения, других чувств это не вызвало.