Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 29)
Единственным кандидатом на эту должность был сам Глазьев. Сектор 132 у него забрали, назначили его начальником Суворова и перевели туда группу «Бронзы». Через пару лет они занялись «Звездой‑2».
Глазьева назначали начальником нового суперсектора 135. Ему разрешили взять с собой поступившего к нему в 1972 году Руслана Зацерковского и своих аспирантов — Сытника и Горощенко. С ним пришли также Мороз и Селецкая.
В результате в секторе 135 собралось больше «ученых», чем в остальном отделе: пять кандидатов и доктор наук.
Скорее всего, это решение просто совпало по времени с дискуссией. Но однозначным следствием из нее, усиленным не совсем обычным поведением Юденкова в экспедиции 1978 года, о чем сообщили Алещенко, стало расформирование группы Юденкова (самой большой в секторе), удаление его из сектора и перевод в другой, тоже новый.
Этот сектор был создан недавно — в связи с важностью проблемы классификации (что весьма спорно для ГАС надводных кораблей), а подводная причина заключалась в том, что Чередниченко, узнав о рекомендациях сверху, надавил снизу.
В частной жизни он был «кошельком» Алещенко и Бурау — давал им деньги в долг. Теперь он намекнул, что помимо денежных долгов, существуют и моральные, и их тоже нужно отдавать. Он был назначен начальником сектора 138 половинного состава, но с полной зарплатой. К тому времени он успел защитить кандидатскую. Вот к нему и был переведен Игорь.
При Москаленко по сути расформировывалась моя группа «Ритма». Как и впоследствии Коваленко, он оправдывал эти решения твердыми указаниями сверху. Алещенко до объяснений не снисходил.
При Глазьеве в новом секторе ко мне пришла (вернулась) Лариса Селецкая. Уже был Прицкер. Чуть позже появилась выпускница московского Физтеха (МФТИ) Оля Мясникова. И, наконец, на выбор были предложены люди из группы Юденкова. «Там были девушки Маруся, Роза Рая…». В качестве девушек выступали Лида Горновская, Галя Кохановская и Бэла Передня. Мужской состав представляли Коля Петрович и Юра Коваль. С Колей Петровичем, несмотря на разницу в возрасте, мы приятельствовали — см. главу «Лыжи». С Лидой Горновской тоже были неформальные отношения — она была нашим туристским гуру. Дружбу с ними не хотелось терять из — за производственных отношений. Кроме того, я был не уверен, что смогу использовать их умения — Коля был хороший схемщик — электроник, а Лида программисткой, еще не освободившейся от наследия «Проминя» и не вполне освоившей программирование на «Плюримате».
Галя Кохановская косилась на меня еще со времен «Ромашки», когда я недооценил ее творческий потенциал в сравнении с Галей Симоновой. Сейчас она повторяла то, что мы делали с Валей Петкевич десять лет назад на УМШН «Днепр» для других ЭВМ, в том числе программу БПФ для Юденкова на Минске‑22. Она должна была ехать в экспедицию 1978 года, но ее в последний момент «тормознули». Причиной был папа. Он слишком много знал. Но был вовсе не ученым — ядерщиком, а генералом КГБ. А мы — то удивлялись, как она попала в 13 отдел с несдандартной фигурой и обыкновенной внешностью. (У Алещенко были строгие критерии для молодых специалисток: красивые, минимум симпатичные, с хорошей фигурой и умные. Оказывается был и еще один критерий, когда два первые отступали: полезные связи отцов). Вместо Гали поехал Сева Петкевич — муж Вали. Он шел в институт целенаправленно в мою группу, но его тормознул «режим»: никаких синагог. Они считали, что фамилия Петкевич — еврейская. (На самом деле она польская, но широко распространена в белорусских деревнях среди крестьян). Если бы они изучали историю своих органов, то знали бы, что один из известных деятелей органов — отец Роберта Рождественского — был Петкевич [Рог15]. Севу направили к Обуховскому в 16 отдел, оттуда он попал к Чередниченко и уже от него поехал в экспедицию на замену Кохановской.
Оставался Юра Коваль. Он слушал мой курс лекций по цифровой обработке сигналов и сам хотел в группу. Одного его я и взял. Мы проработали с ним несколько лет, но потом и его забрал Гаткин, но это расставание болезненным уже не было.
Сектор разместился в двух комнатах (бывших аудиториях) на третьем этаже, вход в кабинет Глазьева был через нашу комнату. Я вернулся туда, где начинал 15 лет назад [Рог15], но теперь мое место было у окна, а вокруг сидела моя группа. В той же комнате размещалась группа Зацерковского, в которую входили Женя (Генрих Михайлович) Михайловский, Саша Горощенко, Виталий Сытник, Саша Мороз. Сидела в комнате и Бэла Передня.
С Русланом и его группой мы быстро нашли контакт и по мере возможности сотрудничали.
Глазьев возобновил семинары — отчеты. Первым выступил Гаткин. Он рассказал о продвижении работ по разработке алгоритмов пространственной и временной обработки. Все время повторялось: мы с Ярошенко впервые… Руслан все это выслушал и потом сказал: «Натан Григорьевич, а почему вы не упоминаете о работах Воллернера, на кафедре котрого разработали алгоритм пространственной обработки с интерполяцией и работы Рогозовского, который описал те же алгоритмы в качестве оптимальных и их реализацию на основе БПФ»? Гаткин задохнулся как от удара под дых и стал буквально оправдываться, что Ярошенко сам, будучи на кафедре Воллернера, участвовал в разработке тогда еще дискретной интерполяции, а он здесь ни при чем, а во временной обработке мы пошли дальше[31], чем Рогозовский, ну а БПФ это теперь общее достояние. На этом Гаткин выступление закончил и, очень рассерженный, ушел в свою комнату. В нашей он старался не появляться, приходил только на политинформации и иногда на собрания.
Руслан Зацерковский был незаурядной личностью, выделявшейся даже на фоне известных людей 13 отдела. Вообще — то такие выступления были не характерны для него. Если историю приключений с внедрением БПФ он знал не понаслышке, а детали мог уточнить в разговорах со мной, то откуда он узнал о выполненной на кафедре Воллернера работе с интерполяцией дискретных задержек, я не знаю. Видимо, его уже достал стиль Гаткина, который придумал все, включая теорему Котельникова, которую он, если не придумал, то объяснил Котельникову. Обычно Руслан, если чего — то не было в учебниках или в широко известной литературе, предпочитал делать сам, а потом уже смотреть, если было время, есть ли нечто подобное где — то еще. Той же концепции придерживался Воллернер. У американцев даже было правило: если вопрос стоит меньше 100 тыс. долларов, проще это сделать самим, чем терять время и искать.
К сожалению, на этом пострадал Горощенко, которого мне пришлось выручать на конференции в Дубне — он представлял заложенный в «Звезде М1–01» метод формирования ХН, как новый, а он был известен и реализован в аппаратуре Морфизприбора.
Правда, в этом больше виноват Глазьев, не потрудившийся вникнуть в доклад Саши.
Руслан Зацерковский
На кафедре Карновского литературу положено было знать. Фанатом этого подхода был Геранин, использовавший своих аспирантов для поиска любых намеков на похожие исследования. Это не уберегло его от просмотров и обвинений в заимствовании.
В СССР, в силу закрытости всех работ, хоть какое — то отношение имеющих к оборомнке, и практического отсутствия возможности печатать результаты инженерам, дублирование работ имело гигантские масштабы.
Вернемся к Руслану. Родился он 1 января 1940 года. Поэтому поздравлений и отмечаний в его день рождений не было, а после он их избегал. В личной жизни он был анахоретом, жил один с больной мамой. Закончил физфак университета, работал в Институте физики АН Украины, который при Шпаке, сменившим Прихотько, пришел в упадок. Руслана не устраивало там мелкотемье, отрыв от реальных дел и дух меркантильности. В 1972 году он перешел в НИИ Гидроприборов, где его принял, как когда — то и меня, Глазьев. До этого ему пришлось отслужить два года офицером на РЛС на мысе Чауда. По его воспоминаниям, это было не лучшее время для него. Казалось бы, Крым, море рядом. Но даже море было там недоступно, а быт офицеров определяла оторванность от семей и повальное пьянство.
В секторе 135 он был уже вполне сложившимся инженером (к тому времени уже ведущим) с оригинальными взглядами не только на проектирование ГАС, но и на жизнь в целом. Его отличал философский подход практического толка на многие явления советской жизни. Например, после Чернобыльской аварии, когда «голоса» стали говорить о недостатках реактора РБМК‑1000, Руслан сказал, что это советский национальный проект, вполне конкурентоспособный, просто средства его защиты нужно было довести до необходимого уровня до, а не после аварии.
Стояние напротив Варшавы в 1944 году, когда фронт Рокоссовского не стал ее штурмовать, позволив немцам подавить Варшавское восстание, Руслан если не оправдывал, то находил в нем резон. «Если бы Варшаву взяли, когда там оставались восставшие, то Войско Крайове, подчинявшееся польскому правительству в Лондоне, стреляло бы потом в спину Красной Армии».
Технические вопросы мы с ним не решали. Темы не пересекались. Правда, был один неоднозначный момент. Гаткин хотел забрать Сытника (своего дипломника) к себе в группу для связи с «Агатом», который реализовывал его, не очень отличающуюся от ранее предложенной мной, временную обработку сигналов для «Звезды М1». Глазьев и Руслан воспротивились: в Звезде М1–01 временная обработка по идее была идентична, как и реализующая ее система «Айлама». Решение было принято «раввинское»: Сытник остается в группе Руслана, но работает в основном на Гаткина. Так как я был в «курсе дела» (см. главу про «Агат»), то в начале контактов Сытника с «Агатом» я был ему полезен. Руслан в эту работу не вмешивался.