Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 27)

Будучи у Гаткина, Юра рассказал мне о готовящейся схеме пространственной обработки для «Звезды». Она была предложена Ярошенко на основе работ, выполненных ранее на кафедре Воллернера. Новым было введение интерполяции промежуточных отсчетов с учетом динамики антенны при качке.

Мне показалось, что эти вычисления требуют малореализуемых вычислительных мощностей. Но я ошибался. Во — первых, алгоритм был не столь затратным. Во — вторых, ТЗ попало в сектор к Толе Мирошникову, а он поручил разработку прибора 59 Валере Бродскому. Валера и совершил трудовой подвиг — создал прибор 59. Это был единственный оригинальный цифровой прибор разработки НИИ Гидроприборов, если не считать устройств связи между приборами и преобразователей.

Из НИР «Ритм» основных исполнителей убрали. Но один я не остался. Пришла в группу выпускница кафедры акустики Лариса Селецкая, затем появилась выпускница Физтеха Оля Мясникова. Пришел ставший уже не нужным Лазебному Володя Прицкер. Он придумал и оформил вместе с Лазебным изобретение на дискретно — аналоговый способ формирования диаграмм направленности. Теперь в «Звезде» любой ценой должна была быть только цифра.

Позже пришел из группы Юденкова Юра Коваль.

С тотальной цифризацией не все были согласны, что показал НТС по защите «Ритма». Но до Совета нужно было еще дожить. А пока я, научный руководитель, чуть ли не в одиночку заканчивал большую по объему работу.

Прицкер был интровертом, склонным к неторопливой и вдумчивой работе. Жаль, что он был еще и «застревающим» типом личности. Внеся большой вклад в аналого — дискретный способ формирования ХН на эскизном проекте «Звезды», он был не в состоянии сразу переключиться на другие задачи и ушел из создаваемого под «Звезду-М1» сектора Лазебного ко мне в группу. Он хотел у меня — в группе цифровой обработки сигналов — продолжать свою разработку. В то время я был занят и не мог уделить ему должного внимания. С другой стороны, я решил в «Ритме» закрыть пространственную разработку его наработками, наряду с другими, чисто цифровыми методами. Наша совместная работа продолжалась несколько лет, но вывести его на актуальные задачи мне не удалось. Он продолжал вспахивать свой огород. Иногда это имело общий интерес и отражалось в публикациях и докладах, в том числе совместных.

Полной противоположностью ему была Лариса Селецкая. Пришла она к нам на дипломную практику и сначала была на подхвате у Сергея Якубова, который доделывал коммутатор к антенне ПЧП.

Я привлек ее к более интересной работе, и она проявила заинтересованность и активность. Но потом она ушла писать дипломный проект на кафедру. Руководителем у нее был Гаткин. Проект был стандартным — ничего из современной обработки.

Замечу, что до этого в группу на дипломную практику попал Виталий Сытник, тоже дипломник Гаткина. Дипломный проект у него был тоже стандартный — разработка коррелятора для спектрального анализа.

Все мои попытки заинтересовать его подходом, который вычисляет ту же корреляцию через БПФ, не прошли. Виталий бесхитростно сказал, что он идет на красный диплом, а его руководитель о БПФ и слышать не хочет. А конфликтовать с Гаткиным — себе дороже — он и не таких зеленых обламывал. При этом Виталий от подсобных работ не отказывался и делал их старательно, но без интереса. Просить его в группу я не стал. Вскоре и он, и Гаткин оказались не на кафедре, а у нас в институте, в одном суперсекторе.

Лариса Селецкая распределилась в сектор 132 Глазьева, а потом попала в тот же суперсектор, о создании которого ниже.

Она существенно помогла в оформлении и вычитке сводного отчета по НИР «Ритм». Затем нас ждало больше десяти лет совместной плодотворной работы в группе.

Специализированные подразделения свою работу довели до конца и выпустили несколько отчетов, в которые мне тоже приходилось вникать. Ни на какие переделки времени не было, и я впервые, как большое начальство, читал введение с постановкой задачи и выводы. Приходилось заниматься и железом — под руководством Мухина и наблюдением Титарчука изготавливалась протяженная антенна довольно сложной конфигурации для испытания метода ПЧП Коли Якубова. Она была готова к экспедиции 1979 года.

Изготавливались и пульты индикации для вывода информации в реальном времени для алгоритмов вторичной обработки Института Кибернетики. Хотя вторичная обработка и была отдана в сектор Лазебного, но еще какое — то время мне приходилось заниматься работами с ИК.

Разрабатывался и макет индикатора на основе фрязинских электронно — лучевых трубок с забыванием.

Наиболее сложной и перспективной работой специализированных отделов была разработка макета процессора БПФ в системе остаточных классов.

Вел разработку Дима Алейнов из сектора Толи Мирошникова. Работа шла не без трудностей и, наконец, Дима позвал меня для демонстрации работы прибора.

Замечу, что так как «Ритм» был посвящен цифровой технике и обработке, и предполагалось серьезное макетирование приборов с высоким быстродействием, то были предусмотрены золотые контакты во внутриприборных и межприборных разъемах. Для этого был выделен и получен 1 (один) килограмм золота. Опытная и мудрая Лена Васильевна Казанцева — начальник планового отдела, контролирующая в фирме гораздо больше, чем просто плановые работы, вызвала меня специально по этому поводу. Она сказала: золото — большой соблазн. Украдут. По частям и по граммам. И ты даже не узнаешь кто, где и как. Отвечать будешь ты. В макетах можно обойтись и посеребренными контактами — вы же проверяете принципы, а не ставите рекорды. Очень советую его отправить его обратно, пока оно цело. Она меня убедила, и, слава богу, оно на мне не повисло.

Дима на контакты не жаловался — у него хватало и других забот. Процессор был сделан в кассетном виде. Разрядность была, на мой взгляд, еще недостаточной, но быстродействие уже впечатляло. Чтобы продемонстрировать достижения цифровой техники и, может быть, даже использовать его в экспедиции еще 1978 года, я пригласил на демонстрацию его работы Гаткина и Юденкова. Тогда они еще общались, а я надеялся сохранить рабочие отношения с Гаткиным.

Увы, сработал «адмиральский» эффект. Прибор не сработал как нужно. Кроме того, в кассете был только вычислитель, а питание, управление и даже тактовая частота подавались извне. Гости, которые ожидали увидеть полностью готовый прибор, были разочарованы. Больше всех я, в том числе собой, не потрудившимся найти время и возможность объяснить заранее гостям, что они смогут увидеть.

Процессор Дима с помощью Мирошникова и Чайковского довел, и он стал прототипом для ЦВС «Камертон».

Итак, к концу «Ритма» было что показать. Нарисовали довольно много плакатов у художников под началом Харитонова. Сам он таким скучными вещами, как приборы и формулы, не занимался — он рисовал море с кораблями, вертолетами и самолетами, а раньше и торосы с белыми медведями и подлёдными станциями. На этом фоне и показывались гидроакустические станции и буи.

Самым тяжелым для меня был сводный отчет. Кроме главы с аналого — дискретным трактом пространственной обработки, почти все материалы спецов приходилось переписывать, а свои материалы — обоснование и алгоритмы — писать самому, хотя там и был задел из отчетов с первого этапа и других публикаций. Наконец, в последний момент успели.

С кипой отчетов пошел подписывать их к главному инженеру — Леониду Александровичу Киселеву.

Кажется, тогда уже отменили кальки для НИРов, и поэтому бумаги было много, да еще в переплетах.

«Бумаги много — жопа чище!» — приветствовал мое появление Киселев. Я уже привык к его прибауткам, но у других его высказывания вызывали неадекватную реакцию. Как то я зашел в назначенное время, когда там еще сидел начальник II-го (аппаратурного) отделения Николай Никифорович Грабовый. Киселев обложил его матом. Тот изменился в лице и чуть не заплакал. Киселев смягчился и сказал какие — то утешительные слова. Начал разговор со мной, подчеркнуто уважительно. Грабовый не выдержал: «Почему ты, Леонид Александрович, с ним разговариваешь вежливо, а со мной вот так»? «Так он же интеллигент» — ответил, не раздумывая, Киселев. Его определение «интеллигент» носило явно двусмысленный характер. Я знал историю его появления. В 12 отделе, когда там начальником был Тарасевич, Киселев зашел в комнату на третьем этаже, выясняя какое — то происшествие. Быстро переговорив с Тарасевичем, Киселев двинулся из лаборатории. Дорогу ему заступил Игорь Сафонов, ведущий инженер, перешедший в отдел 12 из Института Кибернетики. У него был какой — то срочный вопрос: «Леонид Александрович…» — начал он. «Пошел на х..» — не останавливаясь, бросил Л. А. Не привыкший к такому обращению в ИК темпераментный Игорь схватил стул и собирался опустить его на голову дорогого начальника. Стул успели перехватить, Киселев изрядно струхнул. Потом ему пытались объяснить, что Игорь интеллигент, и еще не успел адаптироваться к атмосфере ящика и 12 отдела (у нас в отделе 13 обходились без мата). Не знаю, удовлетворился ли объяснением Киселев, но Сафонову, которого прозвали после этого «интеллигент» объяснять ничего было не нужно. Он ушел из института сам, после того, как довел до конца не решенный с Киселевым вопрос.