Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 26)

Пришел он устраивать судьбу своего сына, который заканчивал кафедру акустики в КПИ. Он сказал, что ему сообщили, что у нас в лаборатории самая интересная в институте работа — цифровая обработка сигналов. И вот, так как Якубова (Коли) нет, он решил спросить нас, как нам работается. После того, как мы подтвердили, что работа интересная, он сразу взял быка за рога и спросил, через сколько лет можно защитить диссертацию. Я ответил, что нормально, с внедрением, лет за семь. Сам вот защитился за десять. Он сказал — ну это слишком.

Сам Илья Михайлович защитился через четыре года после того, как вообще узнал о гидроакустике, придя в институт через два года после Гордиенко. Я был на его предварительной защите. Это была пародия на работу и на защиту. Выпивали (пардон, защищались) они с Гордеем на двоих — у них был один руководитель, одна и та же ведущая организация и даже одни и те же плакаты! На плакатах были изображены «автономные плотики» на фоне бушующего моря и структурные схемы гидроакустических станций, которые на них размещались. В одном случае плотик передвигался на поводке (тросе) от корабля, но мог и автономно, а во втором случае он погружался «на стабильно заданную глубину». Первый раз я видел, чтобы на одной схеме линиями (правда, разного цвета) изображались линии питания, сигнальные линии и канаты (простите, тросы).

Через год в лаборатории появился Игорь Горбань, распределением которого заранее озаботился Илья Михайлович.

Игорю и его советчикам показалось, что цифровая обработка слишком сложна, и в качестве ступеньки к ней подойдет пространственно — частотное преобразоввание, которым занимался Коля Якубов. Краткая беседа между ними состоялась после появления Коли из экспедиции. Так как Игоря нужно было куда — то определить, он был приписан к нашей группе и знакомился с нашими результатами. Работы у нас было много, и я собрался серьезно говорить с ним, но он меня огорошил сообщением, что он уходит в аспирантуру. Зачем же приходил на два месяца — мог бы туда сразу. А иначе не получил бы своих 130 рублей аспирантских, как «специалист с опытом работы», а получал бы только 70. Этот трюк был не для всех, например, Саше Разумовой его сделать не позволили. Кроме того, Игорь был допущен к секретным работам и официально смог прочесть Колину диссертацию и наши сов. секретные отчеты. На кафедру Карновского его не брали, и он очутился на кафедре Натарова. Руководителем работы стал молодой, но прыткий Янушевский, а темой диссертации — Колина тема — пространственно — частотное преобразование. Руководитель о теме имел слабое представление. Но это оказалось ненужным.

Через три года Горбань защищался в ЦНИИ «Морфизприбор». По слегка причесанной и перетасованной диссертации Коли Якубова.

Помню предварительную защиту Горбаня. Мало кто был знаком с работой Коли, но вопросы о сходстве их работ, в том числе и острые, были. Тексты сравнить было нельзя. К тому времени диссертации Коли в институте уже не было.

Легче было найти различия и дополнения, что я и отметил, как бы в оправдание Горбаня. Увы, позже выяснилось, что они тоже были написаны рукой Коли, только в текст диссертации им включены не были. Некоторые из них он собирался развить и доработать.

Мой отзыв был кисло — сладким, не хотелось резко критиковать основу, выполненную Колей. Но я отметил, что найти применение результатам работы будет не просто — развитие цифровой обработки сигналов пошло по другому пути. При этом у меня сложилось убеждение, что работа эпигонская, как и сам подход Горбаня.

Правда оказалась проще и грубее. Через какое — то время после похорон Коли Алещенко зашел к Лорине Якубовой и стал говорить, что жаль, что работа Коли пропадает, и нужно не дать ей умереть. Почему — то ни о какой книге или статье речь не шла, а Олег Михайлович просил разрешить использовать все материалы диссертации Игорю Горбаню, и передать ему всё оставшееся, включая заметки и черновики. (Переплетенная диссертация уже находилась в распоряжении Алещенко). Лорина дала себя уговорить. Еще спустя некоторое время Алещенко попросил передать Горбаню плакаты. Может быть, их Лорине было отдавать еще более жалко — Коля, в отличие от других, сам их рисовал, а некоторые делала и сама Лора. Она их отдала, и это чуть не «погубило» Игоря.

У нас Игорь плакаты на предварительной защите не показывал, а Коля ее, насколько я помню, и не делал.

Но вот в Морфизприбор на предварительную защиту Коля основные плакаты возил.

Там, в отличие от нашей публики, диссертацию помнили (у Коли там работали друзья по институту, которые его любили, ценили и интересовались его результатами). А когда появились и знакомые Колины плакаты, Горбаня хотели «вынести» ^К178.

Спас его Гаткин. Это было его первое важное задание в институте и первое боевое крещение. Натан Григорьевич его выдержал — спас Горбаня и институт от позора. Но морфизприборовские комплексники (в том числе Какалов, Паперно и Стрелков) Гаткина, не говоря уже о Горбане, после этого «в упор не видели».

Зато цифровики (Леонард Федоров) впоследствии, после выхода фундаментального отчета по тракту пространственно — временной обработки «Звезды-М1», его обласкали и даже предлагали переехать в Ленинград.

Итак, Игорь Горбань от нас улетел, но затем, уже в качестве остепененного, возник снова. В общении был обходительным. Он усердно читал отчеты по НИР «Ритм», первый этап которой мы защитили перед комиссией год назад (в 1977 г.). Но в работу включаться не спешил. Мои призывы определиться кончились тем, что он ушел в группу Юденкова. Игорь Петрович увещевал меня: ну что ты к нему пристаешь, он же еще ребенок, нужно с ним помягче. Прочитав все, что сделал Юденков, Горбань оставил и его, перейдя к Гаткину. Ну, казалось бы, у Гаткина он не отвертится, впряжется. Не тут — то было. Он опять улетел. Недаром он с детства носил прозвище «пузырь». Может быть, был нездоров, и родители опекали его еще долго.

Вспоминается еще один болезненный ребенок, мой ровесник, который в школе бывал редко и к нему ходили домой учителя. Аттестат он получил отличный, после физического факультета Киевского университета быстро защитил кандидатскую, потом мамаша (мачеха) преподнесла ему подарок — не в последнюю очередь ее попечениями был построен самый большой в мире Институт Теорфизики. Года через два после кандидатской он защитил чуть ли не по трем препринтам докторскую в Москве у Н. Н. Боголюбова. После чего стал зам. директора по науке.

Звание членкора АН УССР получил автоматом — на начальном этапе директором Института числился Боголюбов. Речь идет, как киевляне могли догадаться, о сыне Петра Юхимовича Шелеста Виталике Шелесте. После снятия Шелеста Виталика выгнали из института, как нехорошо шутили, пинками под зад, чтобы скрыть следы своих поцелуев.

У родителей Игоря Горбаня возможностей было поменьше, но они тоже были. Папа возглавлял конструкторское отделение института, кроме того он был «партизанским сыном» и любимцем Ковпака. В зрелые годы, перед переходом в наш институт, был главным конструктором п/я 2, завода автоматики имени Петровского и автор книги [Че] занес его (наряду с Гордиенко) в почетные торпедисты Союза. Связи с Ковпаком осуществляла мама Игоря, доцент начерталки в КПИ. Родители хотели обеспечить будущее сына, и, по словам инсайдера, устроили охоту за дочкой перспективного профессора В. И. Костюка. Охота удалась, дети поженились, а прогноз мамы насчет перспектив оправдался. Костюк стал зам. министра высшего образования Украины и членом Президиума ВАК. Последнее объясняет непреходящий интерес Алещенко к продвижению Игоря по карьерной лестнице^К179.

А нас и меня от «Звезды» отодвинули. Гаткин требовал монопольного управления не только проектированием пространственной и временной обработки, но и подчинения ему специализированных отделов, реализующих ТЗ, разработанных его группой. Насколько я помню, никаких обсуждений принимаемых на ходу решений по трактам временной и пространственной обработки на техсоветах в отделе не было.

Единственным источником информации для меня о «Звезде» остался Юра Шукевич. Несмотря на то, что он работал у Гаткина, он оставался зам. научного руководителя НИР «Ритм» и выговорил себе право уделять некоторое время этой работе. Не знаю, обещал ли ему Гаткин помощь в защите диссертации, но Юра ее так и не защитил.

По моему мнению, у него уже по «Ромашке» и «Ритму» было достаточно материала, чтобы защищаться. К сожалению, после года в спортроте, Юра утратил тот творческий настрой и желание открывать новое, что он демонстрировал прежде. Видимо, его тогдашние, можно сказать блестящие результаты, объяснялись гендерным взрывом. Теперь его тянули в разные стороны увлечения спортом, обязанности перед его молоденькой девушкой Таней, которую он привел в сектор и группу в качестве секретарши, общение с людьми. Ему нравилось, например, быть руководителем заказа, которым он был некоторое время до смерти Коли.

Если бы не приход Гаткина, думаю, я бы уговорил Юру защищаться. Хватило бы у него длительного волевого усилия для написания диссертации, не знаю.

Уровень Юры и Гали Симоновой был достаточно высок для получения степени. Галю я «заставил» продемонстрировать это во время написания отзыва на диссертацию Лисса (будущего большого начальника в Морфизприборе), который до этого познакомился с нами, будучи в одной из комиссий по приему уж не помню какой работы. У Юры, кроме общего уровня и понимания физики, были, в отличие от Гали, не только уровень, но и творческие достижения — получение новых результатов. Одним из них было обобщение уравнений обработки на случай коммутации, показавший место ПЧП Коли Якубова в системе обработки на основе ДПФ. После этого работы по ПЧП, честно говоря, можно было бы сворачивать, но мы хотели сделать это после защиты Коли и с его согласия. Судьба распорядилась по — другому, и Юра сам же, ради возможности участия в XIX Атлантической экспедиции, проводил эксперименты по ПЧП.