Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 25)

Ни разу мы не слышали и не видели его ссор с мамой. Если они и выясняли отношения, то это было не дома. Стал приверженцем семейных ценностей. Ему нравилась фотография, которую он называл Семь-я.

Жаль, что его фотографии с Васей у меня нет.

Семь-Я. Мама, Оля, Дима, Олег, папа, Нина, Таня

Папа обладал чувством юмора. Последний розыгрыш, который я помню, это когда мама сказала ему, что в магазин «Киянка» привезли ненецкий унитаз. Он, как и многие, услышал немецкий и собрался идти покупать. Тогда ему рассказали, что это два шеста. Смеялся вместе со всеми.

По утрам в выходные, когда не спалось, вставал и чистил обувь всей семье. Уже на пенсии полюбил ходить в магазины уцененных товаров, и был доволен, когда покупал полезные и дешевые вещи.

Радовался моей защите кандидатской и еще больше — внуку Васе, которого с нетерпением ждал каждый день.

Много читал. Слушал радио. Постепенно стал понимать западную точку зрения на советскую жизнь.

Все больше болел. Сказывались последствия войны — раны, недосып, холод, постоянный стресс и т. д. Потом пришел знаменитый квартет: высокое давление, наследственный диабет, холестерин, лишний вес.

Как — то раз увидел, что Нина чистит картошку, а на столе дымится сигарета, сказал только: «Не надо, дочка…». Нина спросила: «ты же сам курил, почему же бросил?». Он ответил: «Боюсь. Врачи сказали: не бросите курить, разовьется эндартериит, потом облитерация — отнимут ногу. На фронте так не боялся, а здесь…» У папы была от рождения слабая сердечно — сосудистая система. Я предполагал, что то же будет и у меня, но впоследствии спортивный врач, наблюдавший нас в секции йоги, замаскированной под группу здоровья, сказал, что сердечно — сосудистая система, в отличие от диабета, не наследуется. Так что хотя бы в этом отношении за своих детей я был спокоен.

Папа мучил себя овсяной кашей на воде — чуть ли не единственной каждодневной едой на завтрак.

Старался быть оптимистом до конца. Но тут пришел инфаркт (четвертый!).

Умер папа в субботу 6 мая. В воскресенье 7‑го никто не работал, 9 мая тоже. Оставался один день на оформление — 8 мая. Похороны были 10 мая. Пришло много народа. Ребята из моей группы Юра Шукевич и Сережа Якубов пришли мне на помощь и наладили траурную музыку из окон первого этажа от соседки, с которой мы не дружили. От оркестра мама, кажется, отказалась. Много помогали сотрудники управления и треста, в которых папа работал. После похорон с кладбища на поминки пришло столько народу, что застолы, установленные во всех трех комнатах, садились в три смены. Управляющим трестом к этому времени стал папин ученик Коля Кривенко. Он искренне и тепло говорил о папе. Многие говорили хорошие слова. Если бы хоть часть из них папа слышал при жизни, ему было бы легче. Сейчас за памятником ухаживает Таня, единственная из нас, оставшаяся на посту в Киеве.

Могила папы на Байковом кладбище и Таня

1978–80 гг. Окончание «Ритма»

В начале 1978 года наш парторг Виктор Львович Кошембар доверительно побеседовал со мной. Смысл и содержание разговора я и до сих пор не до конца понимаю. Это было предостережение и совет, которыми воспользоваться я не смог. «К нам приходят два человека из КПИ, точнее из КБ „Шторм“ — Гаткин и Ярошенко. Первый — еврей, со сложным характером, но с ним как — то можно, может быть, договариваться. Второй — жид, что — то вроде цербера при первом и от него тебе нужно держаться подальше». Я был ошарашен — не ожидал от В. Л. таких слов. Как — то не задумывался, что он сам, по — видимому, еврей. Он был парторгом, советчиком и наставником сотрудников и, главным образом, Алещенко. Последний, может быть, «сгорел» бы, если бы не мудрые советы В. Л. как себя вести в той или другой ситуации с теми или другими людьми, особенно начальниками. Думаю, что и многочисленные письма вышедшим на пенсию или отставленным начальникам или их вдовам, которые выключали его секретаршу Алину из деловой жизни перед праздниками, тоже идея Кошембара.

По поводу Гаткина у меня уже был свой опыт [Рог17]. Про Ярошенко я ничего не знал, кроме слухов о каком — то серьезном его проступке, после которого он мог бы вылететь из КПИ, когда они еще были на кафедре Воллернера, но его спас Гаткин. С тех пор Ярошенко перед ним благоговел. Почему В. Л. назвал Ярошенко жидом, и что он имел в виду, осталось загадкой. Оба были доцентами, кандидатами тех. наук^К163.

Не помню, кто из начальников, или даже сам Натан Григорьевич после прихода в лабораторию, попросил меня ввести его в поле цифровой обработки. Я отнесся к его просьбе со всем вниманием и стал ему рассказывать основные понятия и результаты. Но ему требовалось в некоторых разделах время не то, чтобы на усвоение, но на привыкание. Так что он просил меня иногда перенести беседы. Кроме того, меня дергали на всякие совещания и заседания, и я тоже переносил наши встречи. Тем не менее, обучался он быстро, так как работал дома по вечерам — благо уже появилась литература и даже на русском языке.

В какой — то момент он попросил меня разрешить Гале Симоновой пройти с ним некоторые разделы — ему нравилось, как она отвечала на экзаменах в КПИ. Я с облегчением вздохнул. Напрасно радовался. С этого момента я Галю, как члена группы, начал терять. Она и до этого была слугой двух господ (первым был Геранин). А тут ей предстояло вернуться в вузовскую КПёвскую атмосферу, но уже в качестве лектора для одного студента. Мне не удалось вывести ее на самостоятельные позиции, ей больше нравилось всестороннее покровительство, которое обещал Гаткин. Через какое — то время я ее как члена группы практически потерял.

Прошло время, и она стала выдавать второй раз задание на тракт временной (частотно — временной) обработки. С интегралами и дельта — функциями, от которых я и Геранин ее отучили. Но Гаткин писал высоконаучный отчет для адмиралов и одновременно докторскую для Алещенко. Сам он на дискретную математику переходить не спешил. Потом такие интегралы переводила в суммы специальная группа в седьмом отделении.

Разрядов не жалеть! Из плакатов к 50-летию автора

Окончательный разрыв с Гаткиным и практический разгон группы произошел после совещания у Алещенко по поводу разрядности будущих цифровых приборов обработки информации. Речь шла сначала об аналого — цифровых преобразователях непрерывных сигналов с выхода предварительных усилителей, потом о соответствующей (большей) разрядности приборов. Представители 16‑го отдела говорили, что они больше чем шесть разрядов сделать не могут. В крайнем случае, восемь, но это затянет срок разработки и надежность АЦП. Так как еще прорабатывались задания, выданные нашей группой до Гаткина, то решили выработать позицию отдела. В совещании кроме Гаткина и меня участвовал, повидимому, Лазебный и кто — то еще. Гаткин был склонен согласиться на шесть разрядов. Я возражал, что этого мало, так как динамический диапазон сигналов, переведенных в цифру, зависит от разрядности. Гаткин сказал, что это ерунда. Я написал формулу и привел графики. Гаткин почувствовал, что его выставили дураком, и ужасно разозлился.

Алещенко совещание закрыл, но вопрос остался открытым. Дальше решали уже без меня. И без Гаткина, так как на одном из последующих совещаний, по воспоминаниям одного из его участников прозвучал вопрос: «Так что, пока два жида выясняют отношения, мы не можем определить разрядность и двигаться дальше?»

Мои доводы были услышаны, Точка зрения победила, но это была пиррова победа. Гаткин зачислил меня в личные враги. Он всегда изобретал или создавал врагов из людей, которые к нему относились дружелюбно или, по крайней мере, корректно, но без пиетета. Он привык, что его студенты, а потом сотрудники «Шторма», его мнений не оспаривают. Считал это святотатством. И шел на отступников войной. «Давил танком». Вплоть до уничтожения — удаления с кафедры, из КБ «Шторм» и т. д.

Группу уничтожали с двух сторон. Гаткин ультимативно потребовал к себе не только Симонову, но и Шукевича, а потом и Сергея Якубова, уже ушедшего к Чередниченко.

С другой стороны способствовал разгону группы и Лазебный, который заявлял, что НИР «Ритм» не поддержка, а подножка «Звезде». Чем интенсивнее они работают, тем меньше ресурсов остается для «Звезды», а тут еще отвечать, почему вы не учли сейчас того, что они придумали потом. Еще раньше к нему ушла вторичная обработка, о чем он вскоре пожалел. Думаю, что это было с подачи Алещенко, который убивал сразу двух зайцев: во — первых отстранял меня от работ с ИК, а во — вторых, обеспечивал синекурой Мазура, который тоже был одним из «сыновей каперанга Шмидта».

Еще один — фантомный — член группы улетел, как шарик голубой, в очную аспирантуру. Это был Игорь, и что немаловажно, Ильич.

Три года назад, в 1975, когда Коля Якубов был в экспедиции, а мы заканчивали НИР «Ромашка», в нашей комнате на 1‑м этаже появился вальяжный господин в добротном костюме и незатертом галстуке.

Он поздоровался, но представляться не стал. Видимо, считал, что начальство нужно знать в лицо. Но для нас он начальником не был, хотя и числился главным конструктором института. Он был главным с маленькой буквы — начальником отдела главного конструктора, а не Главным конструктором одной из ОКР (или всех сразу, как в ракетостроении).