Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 24)

В 1949 году его неожиданно призвали в армию. Как оказалось впоследствии, это были строительные войска, тогда еще подчинявшиеся НКВД.

Насколько я понял из недавно обнаруженного письма сослуживцу, папа никаких действий, чтобы не быть призванным, не предпринимал. На гражданской службе он, как многие фронтовики, чувствовал себя неуютно. Ему армия казалась решением проблем, в том числе материальных и семейных. Возникли другие проблемы, в частности жилья для семьи не было, так как военным строителям приходилось перемещаться после выполнения работ или возникновения новых задач.

Плавать на Азовском море я не научился

Сначала Малошуйка в Архангельской области, где папа то ли проводил дороги до космодрома Плесецк, то ли, по официальной версии, заготавливал дрова. Обычно для этого использовались зэки, как раз в 1949 году начались повторные посадки тех, кто уже отсидел по 58 статье, а не строительные войска. Следующим этапом была Новоалексеевка в Крыму — строительство дороги Москва — Симферополь.

Если мама ездила к нему каждый отпуск, то мы с Таней виделись с ним редко. В 1949 году он устроил нас в Геническ, где мы с бубой снимали хату на берегу, а он по воскресеньям приезжал к нам. В детстве и отрочестве мне очень не хватало отцовского участия. Некоторые вещи я делал как раз потому, что этому меня не мог научить папа. Например, к шести годам мои сыновья уже плавали. Умение работать руками я вырабатывал в себе сам, но как только острая потребность в этом отпала, я вздохнул с облегчением. Дети работали руками намного лучше, чем я, особенно младший. Воспитания тут не было — если сыграли роль гены, то не мои, а Нины.

Затем папу перевели на строительство дорог в нефтеносном районе, «во втором Баку» — в Башкирии и Татарии.

23 февраля 1951 г. на фоне зимних палаток

Только через три года появилась возможность получить для семьи жилье — в зимние палатки, с которых начиналось новое строительство, семью не привезешь.

Мы с мамой переехали в город Октябрьский в начале 1952 года. Жили мы в двухкомнатном финском домике, стоявшем среди татарской слободы. Помню, что зимой в домике было жутко холодно. Кадровые офицеры, за которыми семьи ездили всюду, жили в благоустроенных квартирах ближе к центру. Из отрывочных наблюдений за бытом офицеров я понял, что папа среди них был все же не своим, хотя и занимал должность зам. командира части по строительству дорог — главному, чем занимались там строительные войска.

Папа помог многим сдать экзамены в Инженерную Академию им. Куйбышева, ту самую, в которой он не хотел учиться во время войны, сам несколько раз подавал туда документы, но ему под разными предлогами отказывали, пока не вышел возрастной ценз для поступления туда.

Папа уезжал рано и приезжал поздно. Мама тоже пошла работать. Летом Андрей привез Таню.

А 24 декабря 1952 года в Октябрьском родилась Оля. Мы ненадолго переехали в центр города. У нас появилась домработница Настя, и мама вскоре вернулась на работу.

Новый переезд был не за горами. Но город, куда мы переезжали, был за горами, правда, небольшими. Они (точнее река Ик) отделяли Башкирию от Татарии. Город Бугульма стал даже ненадолго областным центром.

Переехали мы в военный городок. Ненадолго, так что его быта, изображенного в фильме «Анкор, еще Анкор», я не разглядел. Военные строители снова собрались переезжать, на сей раз в Реутово под Москвой, строить фирму (империю) Челомея. Мы тоже собирались туда. Упаковали и отправили туда всю нашу мебель — пару десятков ящиков с книгами, в основном подписными изданиями. Но папу туда не пустили. Правительство Татарии обратилось в воинскую часть с просьбой (заранее согласованной с вышестоящим командованием), чтобы Рогозовского Абрама Ефимовича оставить в качестве начальника создаваемого вместо убывающей воинской части дорожно — строительного управления. Нефтяные вышки в Татарии продолжали строить. К ним нужны были дороги.

Условия были выгодными — папе оставляли звание и выплаты за него, плюс оклад и премии начальника управления. Кроме того, большой и теплый трехкомнатный финский дом с мансардой в центре города, с большой усадьбой и гаражом.

Насколько я понимаю, папу в Реутов изначально не пропускали «кадры» — КГБ бдело. Я исхожу из того, что до этого были и какие — то другие предложения, чуть ли не министра путей сообщения (?) Курило — Сахалинской области. Неужели Хрущев и вправду собирался отдавать три южно — курильских острова японцам? Были и какие — то еще предложения, но выиграла Татария. Папа числился в армии, и особенно выбирать ему не приходилось. До военной пенсии оставалось четыре года. Так что мечту дать детям столичное образование пришлось оставить.

Годы с 1953 по 1955 были лучшими как в папиной карьере (он был уважаемым начальником и членом горкома партии), так и по материальному положению семьи. Мама тоже работала и еле ушла от высокой должности главного инженера другого управления в связи с рождением Оли. Жили мы в хорошем доме, можно было дооборудовать мансарду и обустроить, если не заселить машиной гараж. Но родители бытом не интересовались — типичное интеллигентское поведение.

Грянула хрущевская реформа армии. Проводить ее нужно было давно, но вышло как всегда — неожиданно и неподготовленно. Прежде всего, увольняли офицеров, числящихся в гражданской промышленности. Папе дослужить не дали, а ему оставалось всего два года до военной пенсии, что составляло 60 % оклада.

Папа, во что бы то ни стало, хотел в Киев. Строители да еще с таким опытом, в Киеве были нужны. Его взяли в трест Укргидроспецстрой главным инженером киевского специализированного управления Стройгидромеханизации КУМ‑603.

Его управление намывало песок со дна Днепра на будущий массив Осокорки и ниже по Днепру.

Коллеги из КУМ‑610 намывали пульпу в Бабий Яр.

13 марта 1961 года произошла Куреневская трагедия [Рог15].

Папа несколько месяцев участвовал в устранении ее последствий. Его привозили домой после часа ночи и увозили в пять утра. Во время этой работы у него случился микроинфаркт, который он перенес на ногах.

Через год стал плохо себя чувствовать, собрался в санаторий. При обследовании выяснилось, что у него развивается второй инфаркт, и он пролежал месяц в больнице и месяц дома.

Третий инфаркт связан с двумя проблемами — отношениями с матерью и сестрой и доносом в райком партии о создании «антипартийной группы». Речь шла о распределении квартир, которое утвердил райисполком (папа квартиру получил двумя годами раньше). Разгильдяи и горлохваты, которые квартир не получили, пожаловались в райком. Они были там своими людьми, да еще и сексотами. Райком перераспределил квартиры. На собрании папа спросил, почему потребовалось вмешательство партийных органов, когда в этом случае все должна решать советская власть — райисполком, тем более, что квартиры отбирались у достойных людей и отдавались болтунам и разгильдяям. Папу собрание поддержало. Но протокол собрания вели заинтересованные люди, и они представили в райком сведения о создании антипартийной группы. В результате в управление и в трест прислали комиссию, которая нашла недостатки в работе, в том числе по рационализаторской деятельности. Начальнику управления дали строгий выговор с занесением в учетную карточку, папе просто выговор. Но начальника на работе оставили, а папу сняли с должности, указав управляющему треста трудоустроить папу. Он стал начальником сначала производственного отдела, потом отдела труда и зарплаты треста. Сектор изобретательства и рационализации входил в его отдел. При папе трест и активные люди в нем с его поддержкой много зарабатывали на этой деятельности.

Папа много сил и здоровья тратил на свою реабилитацию — он хотел доказать несправедливость решения и проявить истинных виновников недостатков, которые и получили квартиры. Философский подход, которому он учился в Университете марксизма — ленинизма, задействован не был. Использовался принцип: «ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Начался очередной этап снятия евреев с руководящих должностей.

При этом некоторых из них оставляли «для отмазки» от упреков — например строителя мостов И. Ю. Баренбойма, награжденного еще во время войны множеством орденов и званием Героя Соцтруда.

Папа постепенно «отмокал» от армии, а потом от руководящих должностей. Стал больше времени уделять семье. В студенческие времена и после он был душой компании, хорошо танцевал, знал множество стихов и анекдотов, любил застолья.

Дома он еще после войны читал наизусть Уткина, Сашу Черного, Есенина, стихи которых тогда достать было негде. Помнил много из Пушкина, в т. ч. «Евгения Онегина». Просил запомнить афоризмы из «Горя от ума». Понемногу приучил меня к поэзии, и я постепенно стал слышать и слушать поэтов.

Помог, когда меня, еще школьника, пытались вербовать в училище КГБ [Рог13]. Объяснил, какая «работа» меня ждет, и что я такую работу никак не жду. Из военных наук научил меня наматывать портянки — в Татарии и Башкирии сапоги были моей основной обувью, а потом я учил своих сокурсников в лагерях, как это делать. Мозолей при кроссе в сапогах и с выкладкой у меня не было.

К девочкам, сестрам и Нине, он относился мягче, чем ко мне. Переживал неудачи, радовался успехам.