Олег Рогозовский – Записки ящикового еврея. Книга четвертая. Киев. Жизнь и работа в НИИГП, 1975-93 гг. (страница 22)
С трудом и приключениями мы добрались до базы (150 км от Киева — первый раз казалось очень далеко), вымыли домик (его сдавали чистым, но жили там не все время) и уложили Васю спать. Утром меня разбудила Нина. Шел дождь, в окна свисали мокрые листья.
Нина показала мне глазами на Васю. Вася спал, нормально, без затруднений дышал, без хрипов и свистов. Ольга Михайловна попала в десятку. В Ракитном у Васи все было хорошо. Но осенью и зимой опять начались бронхиты, и только на следующий год поставили диагноз: астматический бронхит. Перспективы были нерадостными: сначала хроник, потом астматик. Только к половому созреванию мог настать перелом. Пассивно ждать не хотелось. Профилактические меры принимать было сложно. Например, я обнаружил, что у Васи не холодовая аллергия, а ветровая. Помню, как зимой возил его в санках (в Охмадет, например) и пересаживал при перемене направления ветра спиной к нему.
Попытка оздоровиться в Крыму, как и предупреждала Андрусенко, не удалась — Васе было только три года, и он не смог акклиматизироваться.
Вася в Роси
Спортом — длительными нагрузками на выносливость (бегом, лыжами) — Васе было заниматься рано. Но как только он немного подрос, я стал учить его плавать. Вначале в бассейне на Первомайском массиве, где у фирмы были часы. Потом в Ракитном. Поплыл Вася лет в пять. В шесть он уже чувствовал себя в Роси уверенно.
Позже, когда Вася окреп достаточно, чтобы управляться с веслами, мы разрешили ему самостоятельно грести на лодке.
Вася на лодочном причале базы
Прибегали соседки: «Это ваш ребенок? Что ж вы делаете, а вдруг лодка перевернется — он же утонет!». Мы их успокаивали, обещая показать, что плавать он умеет. Постепенно они привыкали, а потом некоторые продвинутые родители и бабушки спрашивали, как можно научить детей плавать. Некоторых я учил сам. Одной из самых способных оказалась дочка Люды Ковалюк Юля. Она поплыла через полтора часа занятий, а на следующий день переплывала Рось под стенания бабушки.
С тех пор Ракитное стало основным местом нашего летнего отдыха в течение всей школьной жизни Васи. Прерывалось оно только на два — три сезона после Чернобыля. Вода (Рось и бассейн) его вылечили. Полового созревания ждать не пришлось. О Ракитном еще расскажу позже.
Смерть папы
Папа в 1970‑х
Весной 1978 года, через несколько лет после инсульта, папа чувствовал себя неплохо. Он гулял вокруг дома с палочкой, очень радовался Васе, Наконец — то у него появилось время и желание наблюдать весну и природу. Слушал и слышал «голоса» — на Печерском спуске вверху, где родители жили, на «Спидолу» голоса хорошо принимались.
Папе стало плохо перед майскими праздниками и его, по совету уже не практикующей врача — невропатолога А. Динабург, забрали в больницу на Московской, недалеко от дома. Она сказала, что там еще остались хорошие врачи, а в Октябрьской больнице — на кого попадешь. Диагноз — инфаркт, уже четвертый.
На праздники мы с трудом проходили к папе в шестиместную палату, мама бывала у него каждый день. Шестого мая мы приехали с Ниной на Печерский спуск, оттуда пошли в больницу. Была суббота, и в преддверии длинных выходных палата разъехалась по домам. Персонала тоже не было видно.
Папа был уже в полузабытьи, но нам показалось, что он как — то улыбнулся нам. Почти сразу ему стало хуже, потом совсем плохо и притом очень больно.
С большим трудом оторванный от чтения газет дежурный доктор безучастно за всем наблюдал.
«Сделайте же что — нибудь, вы же видите, как человек страдает!».
«А что я могу сделать?»
— «Введите морфин!»
— «Заперт в сейфе»
— «Анальгетики»
— «У меня нету»
— «Аспирин введите внутривенно».
— «Не смогу попасть иглой в вену».
— Вызовите лечащего врача!
— Він отдыхає, я не можу.
— Вы врач?
— Я скінчыв Киевский медицинский!
Он и до этого переходил на суржик, но тут я не выдержал.
— Тогда я вызову скорую!
— Она не приедет — они в больницу не їздять.
— Тогда я вынесу кровать с папой на улицу и вызову «противоинфарктную» бригаду из Октябрьской больницы!
— Тоже не поедут. Да чего Вы суетитесь — третий инфаркт, старый уже, ничего не поможет.
— Но не в мучениях же умирать!
— «А что я могу сделать?»
Круг замкнулся — он повторил то, с чего начал. Папе еще не исполнилось 66 лет, инфаркт был не третий, а четвертый, к тому же обширный.
Если бы я был не один (Нина побежала за мамой), я бы все — таки попытался вынести папу из больницы, хотя этот здоровый бугай, называвший себя врачом, мог и помешать.
Дело врачей 1953 года нанесло непоправимый ущерб киевской медицине.
Это был настоящий погром с реальными жертвами. «Заметно стало желание медицинского руководства (врачей — погромщиков — О. Р.) избавиться от евреев не только в элитных, а и в обычных медицинских учреждениях. Некоторые руководители старались избавиться даже от родственников врачей — евреев.
Администрация мединститута должна была внести свою лепту в осуждение „врачей — убийц“. Разыгрывался этот спектакль в здании Киевского оперного театра. Особая роль, естественно, отводилась „лицам еврейской национальности“. Институтские евреи один за другим выходили на трибуну и срывающимися голосами клеймили происки своих соплеменников. Механизм только один раз дал сбой, когда доцент Лихтенштейн, прекрасный терапевт и блестящий преподаватель, интеллигентнейший человек, отказался выйти на сцену, заявив: „Я слова не просил“. Все считали, что он обречен, тем более что его учитель (В. Х. Василенко, главный терапевт Кремлевской больницы — О. Р.) был одним из „профессоров — убийц“.
После появления в „Правде Украины“ антисемитского фельетона началось массовое увольнение евреев в медицинском институте и институте усовершенствования врачей. Если директор Мединститута делал это по возможности мягко и помогал устроиться на другую работу, то директор института усовершенствования Горчаков устроил буквально погром. Несколько сотрудников после беседы с ним заболели инфарктом и инсультом» [М].
Не знаю, с кем беседовал руководитель моей тети Нюси [Рог13] профессор А. М. Ольшанецкий (директором Медицинского был доцент кафедры акушерства и гинекологии Калиниченко, которую А. М. возглавлял), но он слег надолго с инфарктом. Нюсю отчислили из аспирантуры и распределили ее, умницу и еврейскую красавицу [Рог13], участковым врачом в бандеровское село на Западной Украине. С большим трудом, благодаря связям матери, ее удалось оставить в Киеве врачом в детском садике, где она проработала всю жизнь.
Сын Ольшанецкого, Александр Александрович, окончил Киевский медицинский в 21 год и через три года, в 1951, блестяще защитил кандидатскую диссертацию по хирургии. Места ему в Киеве не нашлось. Уже шла борьба с космополитами. Пришлось поездить по украинским городам и весям, пока он не стал доктором и профессором, создателем собственной школы хирургии. В Киев он так и не вернулся.
С этого времени еврейским мальчикам и девочкам, мечтающим стать врачами в третьем и четвертом поколении, путь в киевский Мед был заказан. Исключения были, в основном для детей еще работающих профессоров.
Не только евреи были хорошими врачами. Но их подавление повлияло на всех — талантливые и порядочные врачи рассматривались как «белые евреи» [Рог15], а почти все руководящие посты заняли национальные кадры с определенным набором качеств, одним из которых был антисемитизм, а другим — готовность делать все, что скажет начальство, включая подлости по отношению к коллегам любой национальности. Новые руководители, будучи отличниками соцсоревнования по искоренению космополитов, ходили, уже после реабилитации кремлевских врачей, по собственной инициативе по кладбищам, чтобы удостовериться в именах — отчествах предков своих «подозрительных» сотрудников.
Папина агония продолжалась. Он срывал с себя одежду, стонал, кричал, хватался за кровать.
Ужасное чувство бессилия, когда ты ничего не можешь сделать, чтобы если не отсрочить смерть, то хотя бы дать человеку — папе! — умереть достойно, сжигало меня. Даже броситься на этого бугая и заставить его делать — что? — все было бессмысленно.
Папа стал затихать. Вскоре его не стало.
Абрам Рогозовский родился 30 августа (13 сентября) 1912 года в Киеве. Дед построил дом на Шулявке, на улице Керосинной, возле будущего почтового ящика 2. Дом сохранялся до девяностых годов. О деде, прадеде и семье Рогозовских я писал в книге первой [Рог13]. Папа вел обычную жизнь еврейского мальчика из семьи с достатком.
В отличие от Мотеле, который хотел в хедер, но ходить в него не смог, папа, если не хедер, то обучение у меламеда успешно окончил. Меламед — племянник Бейлиса, получил за это от деда часы. А до этого дед подарил папе жеребенка, который чуть не убил его. Шрам от копыта остался у папы на всю жизнь. Если до войны кто — то мог принять его за бандитский, после войны шрам вопросов не вызывал. Учился в трудовой школе, потом в строительном техникуме. Там у него появились друзья, которые остались у него на всю жизнь.
Вспоминал он и учителя математики, талантливого педагога, пробудившего интерес к математике у многих. Среди папиных однокашников были Илья Рапопорт, Юзик Улицкий, Гриша Стрельцесс [Рог13].