Олег Ракитянский – Операция «Трест». 100 лет спустя. Том второй (страница 14)

Манифест также провозглашал, и предоставлял политические права и свободы, такие как:

1. Свобода слова (то есть охаивания царствующей династии и государственного устройства и России);

2. Свобода совести (то есть про совесть можно было позабыть – главный критерий совести – это моё «Я» и моё собственное волеизъявление);

3. Свобода собраний (откуда и «берут ноги» коммунистические партийные собраний по поводу и без оного);

4. Свобода союзов (то есть антимонархических организаций для подготовки революции).

Но Манифест не имел отношения: ни к большевикам, ни к крестьянам, ни рабочим, но только к интеллигентам, мнящих заменить собою аристократию в стране. Его подписание ситуацию не улучшило, но только ввергла горожан Москвы и Санкт-Петербурга в неуправляемый социальный хаос, переросший в первую русскую революцию. Забастовки получили новую энергию. Крестьяне, недовольные какой-то Госдумой, продолжали жечь помещичьи имения.

Тот же сценарий революции и тоже в условиях войны был разыгран и на этот раз успешно реализован в феврале 1917 года с небольшой увертюрой и новыми действующими лицами. Союз железнодорожников России «ВИКЖЕЛЬ» по указанию бенефициаров революции, заблокировал поставки продовольствия в столицу и спровоцировал искусственный бунт «якобы» домохозяек по причине отсутствия хлеба в столице. Правда перед этим «неуважаемые хозяйки» получили причитающиеся в таком случае иудины 25 рубликов (из фондов английской разведки).57

В последующей гражданской войне, а особенно в «блокаду» – домохозяйкам пришлось расплачиваться за свои «хлебные бунты»: и мужьями, и детьми, и собственной жизнью. В свою очередь комиссары-провокаторы, революционной национальности были уничтожены в 1936 – 1939 годах. Увы! Не все! Здесь мы вправе сделать посмертный выговор тов. И. Сталину. Хотим – не хотим, но Санкт-Петербург-Петроград стал городом 3 (трёх) революций в Православной России. В силу этого он был просто обречён претерпеть страдания за свои революционные прегрешения…

Февральская революция стала возможной, в том числе, благодаря второму роковому вмешательству В.К. Николая Николаевича в дела правления Империей. Именно его телеграмма с просьбой отказаться от престола в пользу брата Михаила, возымела решающее значение на Николая Александровича Российского!58 (Выделено – О.Р.).

Но бывший Верховный Главнокомандующий искал по-прежнему «командиров революции», и ему казалось, что он нашёл одного из них в лице Керенского. Всю истинную трагедию создавшегося положения Великий Князь Николай Николаевич понял только неделю спустя, когда, приехав в Ставку в Могилев, чтобы занять свой высочайший пост, он узнал, что Петроградский Совет депутатов (то есть эсэры и большевики) запретил Керенскому назначать Великого князя на какие-нибудь государственные посты!59

Остаётся только удивляться наивности этого человека, который проехал пол России, охваченной восстанием, от Кавказа, до Могилёва, и не заметил ни толп народа, ни демонстраций, ни мятежей и остался непоколебимым в своей вере, что «новые командиры» оценят его революционный порыв, военный опыт, всеобщую любовь солдат и уважение офицеров. Но – это только по уставу «служи по уставу – заслужишь честь и славу». В обычной жизни –- заслужить можно отторжение если не презрение.

Не забыл об этом и барон П. Врангель, когда дистанцировался от В.К. Николая Николаевича после эвакуации из Крыма. Не мог он забыть как «родной дядя» всё-таки «сместил» с трона «нерадивого племянника», что уж говорить о нём самом, который стал последним героем Белого движения с амбициями на пост Верховного правителя России.

Однако к весне 1924 года политическая обстановка вокруг барона изменилась. В Европе начался процесс признания СССР, а значит требование упразднить Русскую армию. Этим воспользовались В.К. Николай Николаевич и В.К. Кирилл Владимирович. Приобрёл солидный политический вес и бывший заместитель П. Врангеля – А.П. Кутепов будучи приближенным к В.К. Николаю Николаевичу. Промедли барон ещё чуть-чуть и мог бы оказаться на обочине «Русского зарубежья», а значит и политической жизни Европы.

В силу этих причин, в ноябре 1924 г. барон добился разрешения В.К. Николая Николаевича прибыть в Париж, и входе аудиенции был назначен главнокомандующим армией (номинальным оставался Великий князь). При этом деньги, имеющиеся в его распоряжении, столь нужные для общерусского дела, им не только не были переданы, но даже сокрыты от главы царствующего Дома. И деньги не малые.

В одном из сообщений резидента ОГПУ во Франции это решение было изложено в такой форме: «Однако учитывая ясно выраженные бонапартистские стремления Врангеля, сверхъестественный его карьеризм, повышенную манию величия, выражавшуюся не только в манере подражать, например, императору Александру 3, но также и в назначении производства в офицеры в день своих именин, вообще в манере раздавать чины, даже через три года после оставления России (тот же полковник фон Лампе, ставший в эмиграции генералом. Явный служебный моветон – О.Р.), учитывая его саморекламу, опору на левую общественность, связь с эсерами, постоянное упоминание о том, что армия не пойдёт ни за партией, ни за династией, а лишь за народным вождём, - приходиться признать возможным, что Врангель, учитывая работу эсеров в России и являясь врагом Романовых и законной монархии вообще, будет стремится выхватить национальное движение из рук В.К. дабы самому при поддержке левых стать очередным Верховным правителем России».60

Приходиться только согласиться с выводами и со временем убедиться, что барон приехал в Париж только, чтобы возглавить распущенную и легализованную через различные общественные институции бывшую Русскую армию. С целью проведения в жизнь приказа № 82 (запрет участия офицерским чинам в политических партиях), а впоследствии и № 35 (создания РОВС), имевших целью заглушить монархический голос армии и создать между ним и В.К. Николаем Николаевичем инстанцию по расколу, барон создаёт «Братство русских монархистов» (БРУМ). В последующие годы эта структура не безуспешно вносила разлад в деятельность монархических организаций.61

Глава 8

Борис Савинков. Восхождение на эшафот.

Политическим апофеозом 1924 года для Русской заграницы стало не мыслимое событие – признание главным террористом и врагом большевиков Борисом Савинковым – Советской власти. Русские беженцы всех сословий и политических предпочтений терялись в догадках как этот образец несгибаемого борца с мировым злом – Совдепией вдруг «сложил оружие» и сдался «на радость победителю»?!

И это при том, что его эсеровская организация продолжала функционировать на территории Польши и осуществлять свои подрывные акции в СССР. Разветвлённая сеть информаторов по-прежнему располагала агентурными позициями в эшелонах новой власти и предоставляла необходимую информации о внутриполитическом положении в стране. Благодаря её продаже «двуйке» и польской полиции у него всегда были деньги для безбедного существования и реализации своих политических авантюр.

К этому необходимо добавить, что Борис Викторович родился в семье русского чиновника в Польше, окончил в Варшаве гимназию, наработал многочисленные связи в среде польских революционеров и борцов с Царской Россией, и с юности был знаком с Юзефом Пилсудским. Пребывая в Польше, в начале 20-х годов, он поддерживал тесные контакты с Сиднеем Рейли и представителями барона П. Врангеля на предмет организации совместных действий разведывательной и террористической направленности в Советской России.

Б.В. Савинков

Ландскнехт, поэт, великий любовник, блестящий рассказчик, любитель поесть, самозабвенный нарцисс, мастер и раб громких слов, Б. Савинков боролся со всеми государственными строями Империи исключительно во имя борьбы и только из принципа её адреналиновой перманентности. То есть борьба ради борьбы; что в конечном итоге и превратило его в заложника, в революционного маньяка-террориста в силу демонической природы любой революции.

«Революция и контрреволюция мне безразличны. Я жажду действия! Единственное моё желание, это дать работу самодовольным бездельникам, которые слоняются на задворках без толка и отбить у них охоту заниматься любовными похождениями». Народная молва, одурманенная патетикой прессы, причисляла его к лику “святых революции” и “награждала” всеми политическими убийствами двадцатого века. Хотя в реальности – этот вождь терроризма собственноручно убил всего одного старого городового, к тому же безоружного. Борис Викторович был яркой, пассионарной личностью, что не отнять. Обладал не дюжим талантом красноречия и пафосной революционной демагогией, что позволяло ему находить экзальтированных юношей и девушек, готовых в революционном, кокаиновом угаре взорвать любого на кого укажет перст “святого провидца” – “спасителя России”.

И они действительно десятками подрывали себя или же по суду восходили на эшафот, в бесноватой отрешённости, считая, что следуют за своим полубожеством. А в это время их кумир благополучно прибывал в Париж; чтобы «отдышаться» от террористической истомы, помянуть погибших собратьев по ремеслу и мыслями забыться в вечно веселящемся городе порока и разврата. И как на работу, захаживал ежедневно в ресторан Ларю, где с 12 утра до 2-х часов ночи занимался решения вопросов по теме как бы «спасти Отечество», проводил безконечные встречи, планировал очередные теракты, и иногда вспоминал погибших своих адептов по бомбе, запивая «кровавых мальчиков» превосходным бордосским «Мутон-Ротшильд».