Олег Ракитянский – Операция «Трест». 100 лет спустя. Том второй (страница 16)
Во время приезда Раковского в Париж из Лондона, было окончательно оговорено в общих чертах условия гарантии и Раковский предложил Савинкову завоевать себе тем временем возможно большую популярность в правых активных кругах с тем, чтобы его переход произвёл наибольшую сенсацию. С этого момента и начинается широкая работа Савинкова вместе с активными группами, близкими к В.К. НН (Николай Николаевич
10 августа Савинков получил известие от Скобелева, что в России всё готово для его ареста. 12 августа он уехал из Парижа в Мемель, а оттуда в Ковно. Из Ковно уже с советским паспортом на имя Степанова, он выехал через Вильнюс в Минск, где и был арестован.
В гарантиях Савинкова имеется пункт, по которому советское правительство обязуется не спрашивать у него никаких сведений могущих скомпрометировать его прежних агентов или организаций, работавших ранее под его руководством».68
О том, что Б. Савинков вступил в сговор с Советами поведал также и польский историк М. Халлер: «… Савинков, более или менее осознанно, уже с декабря 1921 года мог быть советским агентом влияния, который из патриотических побуждений предпринял определенную игру с большевиками, не осознавая, что на самом деле он был всего лишь их пешкой. 10 декабря 1921 года в Лондоне он провёл беседу с Л. Красиным, близким соратником Ленина, который, добиваясь на Западе официального признания большевистской власти и кредита для неё, изображал ложный образ большевистской России как государства, по сути либерального. Так введённый в заблуждение Савинков передавал эту информацию многим важным европейским политикам, в том числе Пилсудскому».69
Всё изложенное позволяет нам выдвинуть новую версию с «савинковским аутодафе» - разочарование, безперспективность и отказ от помощи бывших союзник в конечном итоге сподвигли Бориса Викторовича на измену своему «революционному служению» России. Здесь уместно привести воспоминания известного борца с провокаторами Империи, писателя-детективщика В. Бурцева о последней встрече с Б. Савинковым, состоявшейся за две недели до перехода советской границы в Париже:
«… На это Савинков, самым решительным тоном, на который он часто был действительно способен, сказал мне. Как бы отчеканивая каждое слово:
- Моя поездка в Россию решена. Оставаться заграницей я не могу. Я должен ехать! Я не могу не ехать!
Я и без него знал, что условия дальнейшего его существования заграницей, благодаря тому, как сложилась его личная жизнь за последнее время, сделались для него более чем тяжелы, и даже невозможны. Впоследствии я ещё обстоятельнее узнал, в какие тяжёлые условия поставил себя в то время Савинков заграницей и ещё лучше понял его слова, сказанные мне о том, что оставаться заграницей он не мог.
Тут были и чисто семейные запутанные отношения, и денежные затруднения. В ближайшем будущем, через каких-нибудь несколько недель, предвиделось для него ещё более тяжёлое положение, и, по-видимому, нельзя было бы придумать выхода из запутавшихся условий, помимо радикальной ломки образа жизни. На это, очевидно, у Савинкова, не было сил и не хватало характера, да и не было желания».70
В послевоенном, изменившемся мире он, со своим «террористическим багажом», как не пытался, но не нашёл достойного применения, отжившим формам борьбы за «народное счастье». Подавшись на посулы большевиков – оказался у них на крючке. Сию трагическую истину осознал только на девятом месяце своего комфортного пребывания на Лубянке (жил в «люксовой» камере, получал ежедневно прессу, питался в ресторанах города Москвы, совершал многочасовые прогулки по столице, вёл открытую переписку с заграницей и т.д.). К чести чекистов, они сдержали своё обещание и никто из его ближайшего окружения (А.А. Дикгоф-Диренталя и Любовь Ефимовна) с ним «ложу» на скамье подсудимых не разделил и были трудоустроены в советские учреждения.
Из всего, что чекисты обещали ему они не выполнили только одного - не амнистировали, и не освобождали из тюрьмы на протяжении 9 месяцев. Не амнистировали они его потому, что никакой совместной борьбы с Зиновьевым и общим фронтом с ним никогда вести не планировали. Он понял, что его надежды обмануть большевиков не удались. А кроме того, он получил с воли совершенно категорическое заявление, что на его признание большевиков все его бывшие друзья смотрят не только как на ошибку, но как на преступление. И этого преступления никогда ему не простят.
По поводу его смерти, автор склоняется к версии, что это было самоубийство в период очередного душевного кризиса из-за психического истощения, возникшего в результате острого, хронического нервного стресса. Борис Викторович для большевиков был «обезьяной в клетке» живым плакатом для «Русской заграницы», предупреждением о тщетности борьбы с ней и предложением «сменить вехи» и посвятить себя строительству новой России. А самоубийство «короля террора» нивелировало эту пропаганду большевиков, отшатнув многих вернуться в Совдепию.
История с Б. Савинковым, как и с Ю. Тютюнником, довольно поучительна и на ней автор остановил внимание, чтобы подготовить читателя к ещё одной операции по выводу на территорию СССР очередного героя операции «Трест» - С. Рейли. А пока ввернёмся к «конюшне». Некой «катапульты» для «героев».
Глава 9
«Двуйка» - как бенефициар «Треста».
«Разорвавшая» европейскую прессу новость о «захвате» в СССР «короля террора» не очень опечалила польские власти за исключение находящегося в опале Ю. Пилсудского, и оставшихся в «двойке» его апологетов. Откуда взяться унынию если МОЦР-МОР-Трест после летнего демарша М. Таликовского с угрозой разорвать все отношения из-за очередного чемодана дезинформации, активизировал работу по передаче (продаже) новых порций секретных и иных материалов с реальными, а не вымышленными реквизитами на бумаге, как и информационным наполнением оных. После смерти Ленина в стране наметилась важная политическая и экономическая корреляция курса партии в условиях НЭП, опровергавшего марксистские догмы о смысле революции, уничтожении капитализма и строительства неизвестного никому социализма. Голодное и безпросветное существование заставило большевиков вводить НЭП, а тот – капитализм, а все вместе они «выбросили» из народной жизни коммунистическую утопию сионского мудреца К. Маркса. Именно НЭП породил советскую буржуазию, связанную с ней продажную номенклатуру и таких же силовиков – «берензонов», «яг
Замордованное войнами и террором население восстанавливало в памяти понятие частной собственности, потребительского спроса и многие другие земные блага уничтоженного прошлого. Как следует из вышеприведённых показаний Э. Стауница, на допросе в финской контрразведке, – руководство ОГПУ склонилось к решение перейти на самостоятельный, хозяйственный расчёт то есть на самофинансирование, которое к 1927 году составляло порядка 70% всего бюджета «чекистской империи», поступившей от иностранных разведок валюты (см. часть 1, приложение № 13). Речь идёт не только о продаже секретных материалов по линии контрразведки: операции «Трест», «Д – 7», «Синдикат-1», «Синдикат-2» и т.д. В этой эпопее самофинансирования принимали участие и другие подразделения на Лубянке и в первую очередь Иностранный отдел.
К этому времени Ф. Дзержинский всё более отходил от чекистских дел, и погружался в руководство ВСНХ, которое возглавил в феврале 1924 года. (До этого с лета 1921 года он возглавлял по совместительству Народный комиссариат путей и сообщения).71 Не совсем понятно каким образом можно было управлять промышленностью «замордованной» страны, не имея законченного гимназического и базового экономического образования?! Оказалось можно. Менеджмент Феликса Эдмундовича был по-революционному прост и по-чекистски суров. В министерства и ведомства Советской России были призван тысячи бывших царских чиновников, инженеров и других специалистов. Перед ними поставили условие или хорошая зарплата, любимая работа и сытый паёк или свидание с маузером на Лубянке!
Другое дело новый фактический начальник ОГПУ В. Менжинский, который с марта по май 1918 года занимал должность заместителя наркома финансов. Приобретённый опыт укрощения саботажников из минфина и банков, позаимствованный позднее Ф. Дзержинским в ВСНХ, позволил в дальнейшем, в рамках операции «канал им. МОЦР», достигнуть впечатлительных результатов хозяйственной деятельности ОГПУ. Не мудрено, когда в деле самоокупаемости сложился мощнейший квадровират: Менжинский-Берензон-Ягода-Стауниц на зависть «соседям» из 4-го Управления ГШ РККА и нерукопажотому Л. Троцкому из «концессии». Коллеги смотрели на «Канал», смотрели, а потом не выдержали и тоже пустились в «самоокупаемость». Правда, она оказалась менее рентабельной нежели у чекистов по причине того, что львиную долю вырученных от продажи военных секретов, Лев Троцкий оставлял себе на государственный переворот, который попытался осуществить в 1927 году. Не получилось! А может денег не хватило из-за сильной «конкуренции» со стороны Лубянки? Об этом подробнее в перовом томе.