Олег Раин – Человек дейтерия (страница 5)

– Почему в туалет? Хотите выяснять отношения, пожалуйста, на улицу.

Катька явно метила в начальницы. И голос хорошо поставлен, и фразочки выверенные, отточенные. Даже в грохоте музыки её отлично расслышали и поняли. Криво ухмыльнувшись, Леший кивнул Гришане. На выход, мол, сява…

Одеваться не стали. Конечно, зима, но ведь не сорок градусов. Для короткой дуэли – в самый раз, а в том, что дуэль не затянется, никто не сомневался. Да и не дуэль это была, – самая настоящая расправа. Наказание кокоса, свалившегося на голову бабуина.

Секундантами во двор выкатилось с полдюжины парней. Хотя этим, скорее всего, хотелось просто курнуть. Мать Аллки курить в комнатах не разрешала, вот и пользовались моментом. Ну, а чем закончится то, что и дракой именовать сложно, знали все наперёд.

– Не кексуй, Крупа. Реанимация круглосуточно работает! – хохотнул кто-то из секундантов. – Ребцы, у кого зажигалка?

– Трением давай, неандартал.

– Я тебя самого ща потру…

– Ну? И что мне с ним делать? – Леший оглядел присутствующих, лёгким джебом мазнул Гришаню в челюсть. Зубы парнишки отчетливо клацнули. – Его даже бить скучно.

– Пусть попросит извинения, – хмыкнул Москит. – Кстати, что он сделал-то? Я не видел.

– Он знает, что сделал. – Леший со скукой пнул противника в живот, и Гриша шмякнулся в снег.

– Извини, – просипел он. – Я же не знал.

– Видишь, говорит, что не знал! – заржал Москит.

– Да холодно, блин. Давайте быстрее! – заторопили ребята. Они уже вовсю дымили сигаретками, притаптывали и подпрыгивали на снегу.

– Пачкаться неохота, – Леший сунул руки в карманы. – Костяй, ты говорил фофаны умеешь ставить.

– Ага, круче кручёного.

– Вот и работай. У нас сегодня что?

– Что? – ребятишки озадаченно уставились на Лешего.

– Именины у Аллки. Сколько ей брякнуло?

– Четырнадцать?

– Это тебе, фуфломёт, давно четырнадцать, а ей тринашка. Считай, самая молодая невеста в классе. Вот и выдай ему тринадцать фуфырей. А мы поглядим.

– Несчастливое число! – хохотнул Димон. – У него голова лопнет.

– Голова – не арбуз, не лопнет.

Костяй, разминая пальцы, шагнул к Грише.

– Вставай, блин. Неудобно…

Гриша послушно поднялся, склонил голову.

Ставить фофаны Костяй, в самом деле, умел. В детском лагере научили. Там, по его рассказам, объявился настоящий мастер фофанов, – с одного удара мог вырубить. Обычным взятым на оттяг пальцем! И их, добросовестных учеников, этот красавец целую смену учил. Почти месяц ходили за ним, как обкуренные, – в синяках да шишках, с туманом перед глазами. А главное, у другого пальцы давно бы онемели, а этому ничегошеньки. Потому что Мастер… Сэнсей, блин…

Голова у Гриши загудела после второго щелчка. А после четвёртого или пятого пацаны взяли его под локти, чтобы не упал. И держали до самого конца. Гришке ничего не оставалось, кроме как стискивать зубы. Казалось, в голову методично и неспешно вколачивают огромный гвоздь. Бэмс, бэмс! – и по самую шляпку.

– Больно на морозе! – Костяй подул на палец. – Теперь фаланга будет болеть.

– Молоток! – похвалил Леший. – Только ошибся на раз.

– Да не-е, вроде тринадцать.

– Кто-нибудь считал?

– Да кому охота…

– Опачки, паца, у него кровь пошла!

– Ты чё, где? Изо лба, что ли?

– Из носа.

– Во, даёт! Лупят в лобешник, а кровь из носа…

Хрупая снегом, Леший шагнул ближе, прищурил серые глазёнки.

– Точно, капает… – сплюнув под ноги, он достал из кармана платок, сунул Грише. – На, утри сопли.

Гриша взял платок, онемевшими пальцами прижал к носу.

И тут же Дон, не выдержав, сгрёб Москита поперёк туловища, подняв, побежал к подъезду.

– Хорэ болтать, замёрзнем!

– И девки шампанское без нас вылакают…

Пацаны побежали следом, оставив Гришку неустойчивым столбиком посреди двора. Голову у него кружило, из глаз катились запоздалые слёзы. Почему-то подумалось странное: если он здесь, на улице, то почему по-прежнему слышна музыка?

Девятый этаж, окна, да ещё расстояние до подъезда… Как там вычисляется гипотенуза у треугольника? Короче, по любому не близко. Да и не в дистанции тут дело, а в могучих Костиковых фофанах…

Гриша осторожно поднял руку, провёл по горящему лбу.

– Больно?

Отдёрнув ладонь, он сморгнул. Перед ним стояла Ульяна. В меховой, наброшенной поверх платья кофточке, с охапкой одежды в руках.

– Да нет, нормально…

– Я вот вынесла тебе. Эти балбесы ни за что не догадаются.

– Да мне не холодно… – он сипло прокашлялся.

– Ага, пятнадцать градусов – как же! Схватишь менингит и сляжешь. – Она чуть нахмурилась, всматриваясь в него, как врач. – Т к носу снег приложи…

– Ага.

– И закутайся.

Гриша послушно сгрёб протянутую куртку.

– Дойдёшь домой-то?

– Конечно, какие проблемы. Я и так давно собирался.

Ульяна неловко улыбнулась.

– Я поскакала, ага? А то прямо в туфлях выскочила…

– Ага, – он тупо кивнул

– Тогда давай! И не мёрзни. Сейчас пойду, Лёху за тебя отругаю.

– Да не он это, само потекло.

– Всё равно… – не зная, что сказать, она махнула рукой и, высоко вскидывая ноги, побежала по снегу к подъезду. Обратно. На праздник к Аллке. Гриша на секунду зажмурился. А чего он ждал? То есть, могла вообще не выбежать, а она выбежала. Специально к нему. Одежду вынесла. Спрашивается, зачем?

Он посмотрел на платок в руке, хотел было бросить в снег, но передумал. Кровь продолжала капать, а свой платок доставать было поздно. Да и занят он был – оловянным солдатиком – тем самым часовым из повседневных игр. И снова не сумел металлический боец защитить его от реалий. Маленькие его кулаки не разжимались, а крохотный автоматик не стрелял…

Гриша глубоко вздохнул – так глубоко, что мороз прошёлся по всем закоулкам его пылающей головы, и сразу стало легче. Он огляделся. Может, и хорошо, что всё так вышло? И именины, и Леший с Костяем? Башка, конечно, трещала и гудела, но не случись этого, не было бы и Ульяны.

С осторожностью нахлобучив на пылающую голову шапку, Гриша побрёл со двора. В правой руке – куртка с шарфом, в левой – платок. День давно умер, город жил вечером. Электрические сумерки – так бы это назвал Гришка. Время самообмана, когда не знаешь, что делать – и жить не хочется, и спать не тянет. Впрочем, сейчас он об этом не думал. Потому что держал в руке чужой платок. Потому что, побитый и изгнанный, чувствовал себя всё равно счастливым…