Олег Приходько – Запретная зона (страница 62)

Двадцатикилометровый участок реки круглосуточно патрулировали катера береговой охраны. В южной полосе отчуждения была сооружена плотина, предохранявшая зону от затопления в половодье. Плотина имела и иное назначение: в случае, предусмотренном специальным «алярм-разделом» устава, заминированные, всегда закрытые шлюзы позволяли затопить лабораторный комплекс и в считанные минуты превратить «Зону-А» в лесное озеро. За восточной полосой находилась полевая вертолетная площадка: широкая, длинная полоса из бетонных плит, проложенная справа от нее, могла принимать небольшие самолеты. Каждый из сотрудников «Зоны-А» знал только то, что ему было необходимо для выполнения своих, строго регламентированных функций. Всякие попытки проникновения на другие участки выявлялись регулярными контрольными проверками на «Коде-1», стопроцентно исключавшими сокрытие информации. В случае, если допрашиваемый обнаруживал сверхрегламентную информированность, он незамедлительно удалялся из «Зоны-А» (как правило — в так называемые «горячие точки», пройдя обработку «Кодом-2»). Если же сотрудник представлял угрозу рассекречивания местонахождения или назначения зоны, он проходил стерилизацию на «Коде-3», приводившую к последующей гибели.

В число хозпостроек подземной части «Зоны-А» входил крематорий.

Через два дня Крильчука препроводили в административный корпус «Г». В небольшом, скупо обставленном кабинете находились двое штатских, присутствовавших при его допросе. Ему предложили сесть и поставили перед ним чашку холодного кофе.

— Курите?

— Нет.

К этому времени Крильчук отоспался и, если бы не ноющая боль в нижней части затылка, отдававшаяся в позвоночнике, чувствовал бы себя вполне сносно.

— Слушайте нас внимательно, Сергей Леонидович. Мы представляем организацию «Союз национального освобождения». Эта организация — передовой отряд правительства, которое возглавит государство в недалеком будущем. По существу, мы уже давно у власти и все, что делается сейчас в России, контролируется и санкционируется нами. Сейчас вы находитесь в центре подготовки кадров будущего государства. Отсюда у вас есть два выхода: один — через добровольное согласие сотрудничать с нами, другой — через крематорий. О том, что повлечет за собой это сотрудничество, мы вам расскажем позднее. Могу ответственно заявить, что ни антигуманных, ни корыстных целей организация «Союз национального освобождения» не преследует. Наш девиз: «Сила. Власть. Порядок». Как вы понимаете, именно этих трех категорий не хватает России для того, чтобы она стала государством, а не тем, что она представляет собой в настоящее время. Никаких кровавых переворотов мы не готовим. Мы придем к власти спокойно, уверенно, без единого выстрела. Технические средства контроля над сознанием и поведением людей, впервые в истории разработанные в этом центре, позволят нам сделать это при полной, единодушной поддержке населения. — Голос звучал негромко, но уверенно. По-военному отрывистые, точно расставленные по местам слова проникали в сознание Крильчука, порождая смятение и интерес, страх перед смертью и перед предательством одновременно.

Второй сотрудник достал из папки набранный на компьютере текст и положил перед Крильчуком:

— Если вы согласны стать кандидатом в члены «Союза» — распишитесь в этом протоколе.

Крильчук взял бумагу, поднес к глазам.

ВОПРОС. Вы Крильчук Сергей Леонидович, 1970 года рождения, лейтенант госбезопасности?

ОТВЕТ. Да.

ВОПРОС. Чем вы занимались в последнее время?

ОТВЕТ. 20 октября в составе оперативной группы…

Он дочитал протокол допроса до конца. В тишине кабинета было слышно, как бьется его сердце.

— Что… это? — спросил он, залпом выпив кофе.

— Как видите, мы можем обходиться без побоев и изощренных пыток, в отличие от ваших коллег из ФСК.

— В ФСК не пытают, — проговорил Крильчук, не отрывая взгляда от бумаги.

Штатские засмеялись.

— Возможно, — сказал первый. — Но там и не знают того, что известно нам.

— Подписываете? — второй протянул ручку.

Крильчук понимал, что если он не подпишет, то после того, во что его посвятили, живым отсюда не выпустят. Но чего все-таки они хотят?.. Подписать! Подписать, вырваться на свободу и рассказать обо всем там — в ФСК, в прокуратуре. Но глаза? Как он будет смотреть в глаза тем, кого предал — Швецу, Илларионову, Валере Арнольдову?.. Жене, сыну, отцу, наконец?..

— Почему вы не заставили меня расписаться тем же способом, каким получили эти показания?

— А потом поддерживать вас в подконтрольном состоянии всю оставшуюся жизнь?.. Нет, Сергей Леонидович, нам нужно, чтобы вы совершили этот шаг трезво и обдуманно.

— Что меня ждет потом? — спросил Крильчук, не надеясь получить ответ.

— Замена режима строгой изоляции на карантин, — резко заговорил первый, — трехчасовая прогулка по территории, через две недели — повторная обработка на «Коде-1», и в случае, если мы найдем результаты удовлетворительными, приведем вас к присяге. Затем последует программирование на «Коде-8» и дальнейшие инструкции.

— Программирование?..

— Вы задаете слишком много вопросов! — прикрикнул второй, и его маленькие, пепельно-серые глаза нетерпеливо забегали. — Подписываете или нет?

Крильчук положил листок на стол, прижал его ладонью левой руки и, с трудом подавляя дрожь правой, размашисто расписался.

35

Засветилась свеча перед престолом.

— Премудрость, прости! — оповестил диакон в царских вратах, осеняя крестом молящихся. Затем, положив Евангелие на Престол, он произнес: — Господи! Спаси благочестивых и услышь нас!

— Святый боже, Святый крепкий, Святый Бессмертный! Помилуй нас, — взмолились вослед поющие.

Отец Василий в золотом расшитой епитрахили и фелони поверх подрясника читал Апостола. Шел третий час литургии. Благоуханный кадильный дым разносился по храму, пробуждая радость в душе верующих, желавших спасения…

В частном доме на Лесной на стене маленькой кухни висели фотографии членов семьи Войтенко, сделанные в разные годы. По одной из них Арнольдов сразу понял, что попал по адресу и ошибки тут быть не может: насмотрелся на живого еще Александра за двенадцать часов дежурства в палате. Встретила его дородная женщина лет тридцати с небольшим, сестра покойного. Сразу проводила на кухню, извинившись: одна комната была занята тремя детьми, затеявшими шумную игру посреди разбросанных игрушек, в другой стонала больная мать Екатерина Семеновна. На кухне вкусно пахло мясом — варился борщ, но если бы капитану и предложили поесть, он все равно бы отказался, зная о предстоящем неприятном разговоре.

— Скажите, Галина Тимофеевна, ваш брат Александр с вами живет?

— С чего бы это? — агрессивно отреагировала хозяйка. — Нам тут самим, развернуться негде. Видите, мал-мала-меньше да мать еле жива. А что он, натворил чего?

Арнольдов отвечать не стал.

— Вы с ним, я вижу, не в ладах?

— Чего мне с ним ладить-то? Он сам по себе, а мы — сами.

— Вы, что же, ничего о нем не знаете?

— Почему не знаю-то? Знаю. Демобилизовался, в Москве на работу устроился.

— Куда?

— Шоферит где-то. Заезжал пару раз на машине.

— На своей?

— Тю! На своей… На рефрижераторе. Побыл десять минут и умотал.

— Когда это было?

— Один раз летом, в последний раз — с месяц тому.

Галина Тимофеевна то и дело презрительно усмехалась, говоря о брате. Было очевидно, что между ними произошла серьезная размолвка. Предложив незваному гостю табуретку, сама, однако, не садилась, нависала над Арнольдовым, обмахиваясь несвежим кухонным полотенцем.

— Он женат?

— Не докладывал.

— Адрес и телефон у вас есть?

— Адреса и телефона у него у самого нету. Раньше где-то Текстильщиках в общаге жил, потом стал квартиру снимать, разбогател, поди. Чужие мы с ним.

— Почему так, если не секрет?

Пена приподняла крышку кастрюли, жидкость с шипением полилась на плиту. Галина Тимофеевна быстро сняла крышку, попробовала борщ, дунув на ложку.

— Трудно сказать, — заговорила она, не поворачиваясь. — Жестокий он человек. Может, колония на него так повлияла…

— Колония?

— Он после училища зэков охранял, в зоне начальником охраны служил.

— Где?

— Где-то под Брянском или в самом Брянске… А из Афгана приехал — вообще зверюгой стал. Мужа моего избил.

— За что?

— За то, что тот слабее его оказался, вот за что! Что не сидел, не воевал. Он считает, что мы все — и я, и родители его — дерьмо соба… извините, это он так сам однажды выразился. Мы по его земле ходим, в его доме живем, его воздухом дышим. Да и не живем — небо коптим. Молчит, молчит, а как заговорит — мурашки по телу. Взглядом словно убить хочет. — Она вдруг неожиданно всхлипнула, промокнула полотенцем слезу. — А что мы ему плохого сделали-то? Не помогали, так нам самим впору помогать было, на одну пенсию родительскую вшестером… Его, небось, в училище кормили, обували, одевали, потом в армии тоже… Это он должен был старикам помогать. Отца в гроб раньше времени уложил, за все время письма ни разу не прислал, даже на похороны отца не явился, сволочь! А ведь в Москве уже, рядом был. И знал!

— Откуда знал?

— Я ему телеграмму в общежитие самолично посылала.

— Пил?