Олег Приходько – Запретная зона (страница 61)
Так металась, изнывала в сомнениях его душа, лгала и каялась во лжи. Не потому, конечно, что неотработанные деньги карман прожигали — не хотелось продолжать запутанное дело, в котором ничего, кроме неприятностей, не светило. Но не хотелось и бросать его, не распутав; самоутверждение в новой роли было необходимо, а бесперспективность, становившаяся с каждым шагом все более ощутимой, охлаждала, одиночество тяготило, выливаясь в ощущение беспомощности.
В результате «глаза страшились, руки делали» — совсем как в таэквондо или Дим-Мак: доведенные до полного автоматизма руки-ноги превозмогали эмоции. Но разум, его разум, способный в самые пиковые моменты уподобляться ледяному озеру, в последнее время выходил из повиновения. Дело психа Изгорского оказалось непосильным для несовершенного компьютера в черепной коробке. Оно обрастало плотью подробностей, уходило в темень небытия, подобно призраку; детали и факты то выстраивались в логическую цепочку, то рассыпались на отдельные звенья, словно кто-то невидимый и всемогущий дергал за ниточки. И Женька перестал понимать, ради чего. Какое ему дело до сумасшедшего, за которым вроде что-то и было, а приглядеться — так и не было ничего?
«Случайность, Женя…
Несколько случайностей…
Ты ничего не помнишь…
Обо всем забыл… забыл…
Жизнь твоя снова прекрасна и легка…
Сознание твое спокойно, как…»
Смирившись с проигрышем, он позвонил в квартиру Шейкиной во второй (и в последний, в чем нисколько не сомневался) раз…
Сейчас же, возвращаясь в Москву, Женька и думать забыл о своих пораженческих настроениях. Все вдруг стало на свои места, история обрела ясность, мертвецы, оставшиеся на страницах альбомов, вдруг заговорили, ожили, поставив перед ним ряд конкретных вопросов, ответы на которые, несомненно, должны были привести к победе.
Ефим Натансон и Юрий Изгорский — одно лицо!!! Искать следовало не Изгорского, а Натансона! Натансона, ученого, работавшего в какой-то биолаборатории АН, занимавшегося проблемами мозга или нервной системы, женатого до 1975 года на Натансон Валентине Иосифовне, 1932 года рождения, проживавшего на 2-й Фрунзенской (где-то рядом с хореографическим училищем). Идти по следу Ефима Натансона,
ГДЕ ОН ПРОВЕЛ ОДИННАДЦАТЬ ЛЕТ?
Те, кто все это время был с ним рядом, знают загадку его беспамятства и превращения в Изгорского, а также подоплеку взрыва на Мартеновской и, конечно же, убийства на улице Конституции в Лобне — не случайного, конечно, как не случайным было все в этой истории.
Столетник фаталистом себя не считал. Предстояло действовать, чтобы найти два неизвестных в уравнении «Где? И Кто?».
Патологоанатом Горохов любил жизнь.
Общительный и веселый человек, он во всем находил удовольствие. «Ну, что, лапушка, — обращался он к очередному «пациенту», входя в прозекторскую и дожевывая бутерброд, — давай-ка заглянем, что у тебя там внутри, отчего это ты решил сыграть в ящичек в расцвете лет…» Работал он споро, «пациенты» в его шкафы не попадали. В морозильных шкафах морга, возглавляемого Александром Сергеевичем, кооператоры хранили бананы. По взаимной договоренности, разумеется. «Надо шагать в ногу со временем, — говаривал он. — Рынок так рынок. В любой профессии всегда есть место предприимчивости».
Горохов любил женщин. К вскрытию их относился с особым вниманием. «Не печалься, лапушка, — бормотал он, распиливая грудную клетку попавшей на его стол представительницы слабого пола. — Ты и теперь живее всех живых». Над рабочим столом у него висела картина В. А. Серова «Девушка, освещенная солнцем», якобы подаренная ему внучкой художника в благодарность за удачное вскрытие. (Горохов с пеной у рта утверждал, что это подлинник, тогда как в Третьяковке — жалкая подделка.) На кофточке девушки, освещенной солнцем, губной помадой было написано: «Nill permanet sub sole»[3].
Гордившийся своим именем-отчеством, Александр Сергеевич любил, сидя над томиком знаменитого тезки, размышлять о причине летального исхода старой графини в «Пиковой даме» или царицы в «Сказке о мертвой царевне». Что означает это «восхищенья не снесла и к обедне умерла»? Юмор и артистизм делали Горохова желанным в любой компании, и даже те, кто знал о его мрачной профессии, забывали об этом через пять минут общения.
Женька застал его в кабинете. Завморгом писал заключение, время от времени любуясь осенью за окном и кусая кончик авторучки, будто сочинял стихи.
— Привет, Сергеич!
— Ба-а, какие люди — и без охраны! — воскликнул Горохов. — Проходи, лапушка, ситдаун, плиз.
— Ехал мимо, дай, думаю, загляну.
— Я так и понял.
Женька достал из-за пазухи бутылку армянского коньяку, зная слабость приятеля к этому напитку.
— У-у, дело принимает сорок серьезных оборотов. — Горохов пробежал глазами по этикетке, — пойду в залу за закуской.
Он исчез за дверью и через минуту вернулся с гроздью бананов.
— Извини, Сергеич, — выставил ладони Женька, — предубеждение. Ну нет у меня иммунитета к трупному яду — и все тут!
— Не болтай, — Горохов профессионально, на слух, плеснул в стаканчик шоколадного цвета жидкость. — Такого иммунитета ни у кого нет и быть не может, а я, как видишь, жив-здоров, чего и тебе желаю. — Он выпил, очистил банан, смачно откусил половину. — В тот шкаф, где они у меня хранятся, еще не ступала нога человека, — заверил он.
— Все равно не буду, — пригубив коньяк, Женька отодвинул стакан. — Я на машине, Сергеич, извини.
За окном послышался звук мотора, во двор въехала «труповозка», стала подавать задом к двери.
— Работу подвезли, — зевнул Горохов, выглянув в окно. — Давай загадку.
Женька покачал головой, оценив прозорливость приятеля.
— Ладно. Отчего помер Акакий Башмачкин?
— От обиды, без вскрытия ясно.
— Предположим. Обиделся, схлопотал инфаркт. Тело его обнаружили через три часа. Еще через два привезли к тебе.
Итого — пять. В каком случае ты напишешь в заключении, что его сердце перестало биться неделю назад?
Горохов удивленно повел бровями, закатил глаза, тряхнул головой.
— А ну, повтори, — переспросил он.
— Я старушку шестидесяти двух лет за руку держал, когда она еще не остыла. А назавтра в газете прочитал, что ее нашли в глубокой стадии разложения. Короче, рубрика «Что бы это значило?», Сергеич.
Горохов почесал в затылке, выпил Женькин коньяк, доел банан.
— Н-да, — сказал он через минуту. — Наводящий вопрос можно?
— Можно. Положим, у нее был сахарный диабет…
Патологоанатом снова задумался. Он был профессионалом высокого класса, при кажущейся простоте знал английский, латынь, немецкий, читал в подлинниках специальную литературу и не любил попадать впросак. К тому же понимал, что если Женька приехал, значит, кровь из носу — ему нужно помочь.
— Давно?
— Спалили уже.
Горохов посвистел, закурил.
— При диабете тело действительно разлагается быстро. Но не настолько. В общем, есть один вариант. В аглицком журнальчике вычитал, хотя самому с таким чудом сталкиваться не доводилось. Ввели клостридиум в вену.
— Что, что?
— Клостридиум волчий. Неделя — это еще по-божески. Когда обнаруживают такой труп, он выглядит так, будто человек умер несколько недель назад. От процентного содержания в растворе и от дозы зависит. Но если это так, считай, что ты влез в говно: рядовые «углы» таким зельем не располагают.
— А зачем это делать? — спросил Женька.
— Как зачем? Положим, неделю назад убийцы в городе не было — алиби у него железное. А на момент убийства алиби не было.
— А судмедэксперт? Обнаружить этот клостридиум можно?
— Можно. Если нужно.
— То есть?
— Если есть признаки насильственной смерти и постановление для производства химико-криминалистической экспертизы. А если старушка приказала долго жить после инфаркта, как ты говоришь, то кто будет этим заниматься?.. Съешь банан, будь человеком.
— Лучше я не буду человеком, — сказал Женька и поднялся. — Ладно, Сергеич, дело ясное, что дело темное. Поехал я, тебя пациенты ждут.
— Эти подождут. Как там Петр?
— Не прозванивается, зашился в делах. Пока!
— Будь, не пропадай. Привет соседке. Может, прихватишь ей бананчик?
— Пошел ты к черту со своими бананами!
34
Крильчука кодировать не спешили. С точки зрения руководства ФСК его проступок имел оправдание, и предстоит ли ему расплачиваться за выпитую чашку ароматного чая увольнением из органов оставалось под сомнением. Иметь же еще одного своего человека в контрразведке было нелишним. Пока дебатировался вопрос о судьбе Крильчука, самого его содержали в корпусе «Д», предназначенном для узников и именуемом «отстойником»…
Корпус находился в «Зоне-А», скрытой от посторонних глаз с такой тщательностью, что ее нельзя было обнаружить даже с помощью космической съемки. По сути, это был подземный комплекс на глубине 80 м, разместившийся на круглой территории диаметром в 3 км. Корпуса (одноэтажные продолговатые строения из белого кирпича) были расположены на равном друг от друга расстоянии. Всего их было 6. В первых трех — с индексами «А», «Б», «В» — были размещены лаборатории; четвертый — «Г» — занимало управление зоны; пятый — «Д», — разделенный бетонными стенами на 25 камер площадью 3x4 м каждая, находился между четвертым корпусом «Г» и шестым «Е», одновременно служившим казармой и караульным помещением. Караульную службу в подземной части «Зоны-А» несли только офицеры спецподразделения внутренних войск. Посреди территории размещалась столовая, к ней примыкали хозяйственные постройки. С внешней и внутренней сторон корпуса были окружены бетонными дорожками; радиальные тропки» вели от построек к вышке, находившейся в геометрическом центре зоны. Каждая из дорожек была пронумерована; по ним в определенной последовательности, с выверенным интервалом ходили патрули внутренней охраны. К натянутой на высоте 15 м сетке были прикреплены люминесцентные приборы особой мощности, обеспечивавшие освещение территории. Въезд в «Зону-А» был возможен только через туннель, расположенный в западной части и охранявшейся как изнутри, так и снаружи. Автоматические ворота отворялись лишь перед отозвавшимися на пароль и предъявившими специальный пропуск — клеймо. Рядом с воротами находилась подстанция. Автоматическая дверь с северной стороны была потайным выходом на поверхность и вела в лифтовую шахту вышки «Маяка», основание которой находилось в подземной части. Наверху по четырем направлениям от кромки подземного котлована расходились полосы отчуждения шириной в один километр. В трех километрах от восточной полосы проходила шоссейная дорога; ее ответвление было главной коммуникацией зоны. Воинская часть «11-А», обнесенная 2,5-метровым бетонным забором, была, по сути, пропускным пунктом: автомобили, следовавшие в зону, неизбежно попадали на территорию этой в/ч и направлялись в капонир, дно которого представляло собой подъемно-спусковую площадку, переходящую в туннель. Северная часть территорий была распланирована под комплекс «Маяк» и сооружения, имевшие непосредственное отношение к его обслуживанию (они использовались также как станции наблюдения за космосом). В северо-восточном секторе «Маяка» находился могильник — «Квадрат «Z», свинцовый резервуар, куда в специальных контейнерах опускали радиоактивные отходы. Это был энергетический блок «Маяка». В северо-западном — Центр наблюдения и станция обслуживания, а также блок жизнеобеспечения подземного отсека и корпус «З» для персонала. По окружности «Зоны-А» были пробурены тщательно замаскированные вентиляционные шурфы. В десяти километрах от географического центра проходила Юго-Западная железная дорога; между нею и северной частью комплекса протянулась заградительная зона с двумя рядами колючей проволоки, вышками и широкой полосой густого леса. Службу по охране северной части несли военнослужащие в/ч «11-А», они же обеспечивали прикрытие с запада и КПП. На юге, параллельно железной дороге, протекал Днепр.