Олег Поляков – Теневая защита (страница 9)
Андрей протестующе растянул в гримасе плотно сжатые губы и ухватил двумя пальцами брусок сала.
Гуль достал из початой пачки сигарету и, покопавшись в карманах домашних штанов, выудил на свет блестящую, в поразительном орнаменте, металлическую зажигалку. Аккуратным щелчком откинув её крышку, запалил и деловито прикурил от приятного ярко-оранжевого пламени.
Андрей внутренне всколыхнулся. Почувствовал нестерпимую тягу притронуться к этой великолепной вещице – зажигалке, зажать её в кулаке, ощупать пальцами этот необычный, угловато-ломаный орнамент, достаточно выпуклый, чтобы своими гранями играть на свету. Подчиняясь внутреннему позыву, его зрение сфокусировалось целиком на этом предмете, превратившись в узкий контрастный тоннель. Мысли о случившейся жизненной катастрофе скомкались и, подобно мелкому дождю за окном, стекли и развеялись лёгкой дымкой. Гуль тоже исчез. Испарился в мареве. Остались лишь Андрей, зажигалка и ниспадающий слабый жёлтый свет из-под абажура где-то там маячившей вверху кухонной люстры. Морок длился не долго, буквально через мгновение Гуль заметил состояние Андрея, зажигалка канула обратно в карман штанов, а пространство над столом заволокло густым табачным дымом. Андрей вынырнул на поверхность, соображая, что это было с ним. Его подобно мотыльку примагнитило к этой блестяшке. Уверенно можно было сказать, что не простая это вещица, ох не простая.
Гуль как ни в чем не бывало пускал дым кольцами в потолок, по обыкновению флегматично что-то там внутри себя обдумывая.
Невзирая на водку, разговор не клеился. Андрей укорял себя за то, что тратит время, медленно напиваясь вместо поиска выхода из тупика. Да и чем таким мог помочь ему Гуль в данный момент, он не представлял. Приехал инстинктивно, не задумываясь. Плана как не было, так и не появилось. Андрей также не был уверен, что Гулю стоит рассказать о случившемся. С одной стороны, вроде они и друзья, с другой – дружба их была странноватая. Словно бы запечатанная в контейнер, с плоскостями и гранями, за которыми дышал и теплился иной мир, не доступный им обоим. За эти плоскости выхода не было. Внутри – пожалуйста. Прыгай-бегай, пей, интересуйся. Работай рядом, скалься над Валероном. Но это – всё! Дальше – минное поле и пустынные пространства позади. Не знаешь, где и при каких обстоятельствах рванёт. Что явится причиной детонации – встреча в верхах, праздник святого апостола Августина или неснятые в прихожей кроссовки – предугадать было невозможно. Таков был Сева Гуль. Да, наверное, и сам Андрей отчасти тоже. Любой самодостаточный персонаж после тридцати начинал замыкаться, ограничивать точки вхождения в свою судьбу, выставлять фильтры и кордоны. А как иначе. Существование во взрослой жизни несло с собой массу исходных данных, условностей, пределов и границ, соблюдение которых позволяло сохранять свой мир нетронутым злой чужой волей, охраняя и стабилизируя совокупность возможностей под названием Жизнь.
Словом, набор тем и интересов, доступных обоюдному вниманию внутри кокона дружеского общения, был крайне ограничен. Такая вот, мать его, «великолепная» дружба.
Нарушив принужденную паузу, Гуль, потушив окурок, откинулся на спинку стула и сообщил.
– Думаю, с работы меня попрут. Наверное, закроет хозяин шиномонтажку. Прогорает он.
Андрей сидел, потупясь, пытаясь вникнуть в разговор.
– А устроиться сейчас на работу пойди попробуй. Всё вокруг разваливается. – Сева Гуль кивнул в сторону бухтящего телевизора.
– Вон, послушай.
Андрей понял, что сейчас Гуль начнёт по обыкновению нудить за политику. Рассуждать на глобальные темы сам он сейчас был не настроен.
Обреченно и с отчаянием он пробормотал:
– Слушай, Сева. Мне помощь нужна. Встрял я.
Сева Гуль нехотя вынырнул из своих уже мысленно разложенных на столе стратегических карт размышлений и позиций.
Всё также без всякой уверенности в том, что он пришёл за помощью по адресу, Андрей кратко, опуская подробности схватки, описал утренний экшен, живописуя лишь невообразимые габариты и хамство быков, смертельность угроз лысого и последствия их пребывания в квартире. Сопроводив очередной рюмкой и удостоверив кивком правдивость ситуации, он закончил рассказ на минорной ноте.
– Мне и бежать-то некуда. И в квартиру назад нельзя. Марта через две недели возвращается, её тоже надо как-то …
Невысказанный вопрос о помощи повис в воздухе.
Вопрос двух недель при этом даже не стоял.
Сева Гуль скрёб подбородок, навалившись на стол и что-то медленно соображая. Андрей с тусклой надеждой взирал на него поверх маринованных огурцов и надтреснутой деревянной самодельной пепельницы.
Хотя и неспешно, порой катастрофически и невыносимо медленно, но Сева думать-то и анализировать умел. В силу природной флегмы это удавалось ему куда лучше, чем активные действия. Медленно разложив в суставах своё удавоподобное нескладное тело, Гуль поднялся и облокотился об оконную раму. Шла вторая минута, Гуль молчал, Андрей медленно сходил с ума, словно вот сейчас, сию минуту, здесь, на кухне, происходит коренной перелом, Сталинградская битва, и от следующих слов Гуля зависит не только судьба его, Андрея, но и будущее всего человечества. А может и всей Вселенной. Водка в ополовиненной бутылке замерла посередине этикетки, сигаретный дым нехотя расползался по кухне, телевизор монотонно распинался, изредка переходя на рекламу.
– Беда – только и вымолвил Сева Гуль. Продолжая всё также внимательно наблюдать за полётами птиц по ту сторону окна.
Андрей никак не мог протолкнуть засевший в горле ком. Ни сглотнуть, ни выдохуть его. Как же так всё по-дурацки вышло? Как же можно было так всё бездарно просрать?! И продолжать это делать прямо вот сейчас, сию минуту. Ёрзать жопой по табурету в этом Храме идиотизма Гуля, жрать эту вонючую дешёвую бодягу, мусолить эти грёбаные огурцы, нюхать весь этот смрад Настоящего Инглиш Бленда. И тупеть. И вытекать в тапки. И растворяться потом в параше выплеснутым из таза. Полное и размазанное чмо.
Далеко не сразу до него дошёл смысл слов, тихо произнесённых Гулем.
– Помнишь, как ты в восьмом классе засандалил Матвею из параллельного? Вырубил бугая одним ударом. Полгода он к тебе докапывался, и в один момент спёкся.
Андрей непонимающе и с плохо скрытым осуждением уставился на Гуля. К чему он вёл? Нахрена сейчас эти мемуары про давно забытого Матвея?!
– А потом панков каких-то во дворе разогнал, вечером, по-тёмному.
Вечер воспоминаний был откровенно некстати.
– А через год, на рождество, ты заставил всю школу два часа искать выход. Который был на своём месте. Но все будто ослепли. Стояли, таращились, как зомби. – Сева еле слышно хохотнул.
– А на восьмое марта все девки в столовой вместо чая получили полные кружки червей. Директор тогда…
Улыбка на его губах была какая-то невесёлая.
– А летом…
– Нихрена не понятно, но очень интересно! – Андрей от непонимания и напряжения резко распрощался с хмелем. Правда, на недолго и безуспешно.
Гуль вздохнул. Налил. Неловко выпили.
Помолчали.
– А как физрук с брусьев слезть никак не мог, боялся там чего-то, помнишь?
Андрей опустил голову и прикрыл глаза.
«Твоюжмать. Мне всё это снится. Это продолжается вчерашний треклятый сон. Я всё еще в дрова, валяюсь где-то там, в районе своего дивана, с пружиной в заду, дышу через раз и пытаюсь переварить литр дорогущего алкоголя. Который неизвестно когда и как прикупил, а главное, с чего вдруг?! Красуюсь там в своём любимом скотском виде, пока Марта не видит. И снится мне вся эта тупая белиберда, вперемежку с воспоминаниями детства, убогими шутками, заунывными причитаниями матери, нудятиной учителей, угрозами директора. И всё это валится в уши шипящим полушепотом Гуля. Наверное, лежит там рядом где-то телефон и заливается вызовом от него, хочет сообщить очередную охрененно важную новость, вселенского масштаба. Что-то типа – Нейтринный коллайдер дал течь! Программный код второй подгрузки дополненной реальности утёк в сеть! Байкал – древний спа-бассейн!!
Господи, чушь-то какая лезет в голову. Вместе с той чушью, что несёт сейчас Гуль, беззастенчиво пожирая своими благочинными мемуарами мою издыхающую, корчащуюся в кислоте событий жизнь.
И я ничего не могу сделать. Я как сраный куль говна. Растекаюсь по табуретке, лакаю свой жидкий гашишь из гранёной рюмки и наслаждаюсь своей никчёмностью. Своим соплежуйским прошлым, парализованным настоящим и близким бурно-кровавым будущим. Достойная картина для фраера. Червяков он может! Панков! Ууу…»
Подобие стона вырвалось из его груди и глухо перекрыло бубнящий телевизор. Сева Гуль, конечно же, видел, что состояние Андрея хуже некуда, что он придавлен какими-то, внезапно свалившимися, жестокими жизненными обстоятельствами, раздавлен и обескровлен, но почему-то не спешил задать тот самый, единственно верный, всеми фибрами ожидаемый вопрос. То ли хотел дожать, дождаться паники, истерики, то ли сам не знал, что с этим своим знанием делать. Осознавая глубину разверзившейся пропасти. Вот только его попытки воскресить воспоминания школьных лет никак не увязывались в атмосферу заупокойного или психотерапевтического застолья.
Снова рюмка. Снова одним глотком. И огурец.
Андрея начинало тихонько отпускать, погружая в пелену пьяного расслабляющего кейфа. Нервозность и невыносимо тяжелый камень в груди, прямо напротив солнечного сплетения, повисли на каком-то длинном, нереально распростёртом и колыхающемся балансире. Эти мерные раскачивания, вторя глупым и несогласованным кивкам головой, баюкали, облегчая страдания, умиротворяя разлившийся по телу страх и обнадёживая сознание. Становилось чуточку легче, самую малость, но сейчас и этого хватало за глаза.