Олег Поляков – Теневая защита (страница 11)

– Дапо… Дааподлинно известно, говорю же, такие типы, вроде тебя, доведут всех до плейстоцена. Уже, вон он. И справа, и слева. – брызги соуса с пальцев широко раскидываемых рук устремились на стены – С-сплошные гоблины вокруг. Окружили, ммать их… А хрена ж..? Ты вон, до сих пор со своими червяками нацаешься. Нет бы, бабке воды натаскать, забор починить, покрасить там, поставить. Да птиц покормить. Неет. Будешь бухать, мордой удары принимать, жопой приключения искать. И находить. Вот только … – Гуль громко икнул, долго целясь в сардины и, после шумного вдоха, уже почти шёпотом – только нихрена ты не можешь.

– Ты своё б-будущее поставил на свою Тень. Ты себя продал. И меня. И мать свою. Всех! Ты всё разбазарил, Андрюха. Ты – призрак, матьего. Что ты можешь, сам-то?! Вот Что. Ты. Можешь? Ответь!

Андрей, ещё только пытаясь высказать заклинившим языком вопрос об адресе той бабки, которой нужна вода, уже ничего не соображал, с трудом вслушиваясь в проникающий в уши голос. И ничего не понимал. Лишь на словах Гуля о матери Андрея несколько покоробило и подбросило, но сил хватило лишь на подъём линии визирования на уровень гулевского кадыка. Мол, въелденить бы тебя туда кулаком со всей дури, баран ты этакий. Но на этом всё… Взгляд потух и стёк куда-то в сторону плиток пола.

Сева Гуль тоже серьезно поплыл и, нечётко проступая из сигаретного дыма, вальяжно развалился, раскачиваясь перед Андреем, с трудом удерживаясь о подоконник и всем своим видом давая понять, что логика его рассуждений настолько неколебима, насколько и справедлива. Могло со стороны показаться, что прямо здесь и сейчас, на кухне, за этим вот столом, покрытым выцветшей скатертью, сигаретным пеплом и кляксами томатного маринада, вершится Высший Страшный Суд. В объятиях смрадного дыма, под шум телеэфирных соглядатаев Вершитель судеб Всеволод Гуль обличал Андрея Сырцова, а иже с ним и всю черномастную братию лже-колдунов, провидцев и чудотворцев в бесноватости, чернокнижии и бесоподобности. А также соседей, участкового, продавщицу Лилю из продуктового, мэра города и генсека ООН. Своим указующим перстом обращал он внимание высших сущностей на беспредел, творимый этими богоотступниками, изобличая их всех вместе и каждого по отдельности, в лице одного из них, приснопамятного Андрея, пригвождая к месту и заставляя безучастно принимать груз обвинений и последствия своих мрачных козней.

Андрей сквозь дым и слезящиеся веки совершал волнообразные попытки смотреть на беспрецедентный, поражающий воображение, процесс, не в силах уже что-либо противопоставить, не желая быть против, жалея лишь о том, что в эту самую минуту он, превозмогая логику бытия, нарушая стройность и логичность пространства-времени, слушает своё обвинительное заключение, а не наматывает Вселенную на согнутый локоть. Ведь он же может. Он еще и не это может. Может вот прям сейчас Гуля в пустую бутылку вогнать, мордой к донцу, задом к пробке. И затоварить там, как этого … Хоттабыча. И пусть он оттуда плюётся, митингует. Без огурцов! Но резкость взгляда была утрачена полностью, как и возможность прямохождения нынешним вечером, а членораздельная речь осталась рудиментом прошлых Андрюхиных воплощений.

– …а если завтра в-война? – громогласил свирепым полушепотом Гуль, вращая глазами. – Аа?! Вот война завтра, и что? И кто? Где будешь ты? Тут? Водку жрать? Бабам по ушам и-елозить. Ну, где ты будешь р-родину з-защищать? Скажи! Аа… Воот. Видишь?! Нихрена ты не можешь! Да что там война. Ты даже ни одного сучонка не стреножил. Ни-од-но-го. Понял?! А сколько их, вокруг! Толпы. Ходят, бродят, туда, сюда, гопники эти. Ну? И где ты?

Андрей тем временем, уже полностью приняв и обвинение, и приговор, и меру наказания, желал лишь одного. Чтобы Гуль наконец заткнулся, и Гуль, и телевизор, и этот поц со своим перфоратором, и можно было наконец просто упереться лбом в стол, медленно выдохнуть и проститься с этим грёбаным днём. Навсегда.

– …они же – свидеетели..! Они могут только в сторонке, с телефончиками, как к-козлы. Они могут только поржать. Свиньи… . А вот когда победа налицо, тогда да-а, готовы тут же резать якоря и выводить свои б-броненосцы в кильватер боевых порядков. А назавтра, как укушенные зомби, мы не с ними, мы же с вами. Мы против тех. И чё?! – Сева сделал еще более страшные круглые глаза и вопрошающе взмахнул руками, теряя периодически резкость взгляда.

– … и вот ты сспроси меня – а ты зза кого? Сспросил? А я тебе аатвечу. Да я за себя! – последовали нестройные удары в грудь мягким кулаком – И зза правду! Вот только правда, как водится, у каждого ссвоя! – И Гуль перешёл на выразительный натужный шепот – и нет её, правды… Не было никогда.

Андрей изобразил максимально скептическое выражение лица, доказывая этим и только этим всю неправоту Гуля и его непонимание мироустройства, каким оно в действительности является. Да что там. Собранными в тугую изогнутую гримасу губами он разом обрушивал всю конструкцию доводов Гуля, аннигилировал всю цепочку его неумелых рассуждений, выбивая табуретку у него из-под ног и подвешивая его, болтающегося, на верёвке из так и не опровергнутых истинных! фактов.

– … нанизывается на ментальное недовольство, запускает механизм отключения (тяжкий вздох) всех цепей самоконтроля. превращая в демона. В демона!!! Как ты! …

Слова доносились всё глуше, всё сложнее добираясь до сознания, утыкаясь в какую-то эфемерную этиловую преграду, фрагментируясь, стирая смыслы и превращаясь в нагромождение шумов. Андрей медленно оседал, заваливаясь на бок и упираясь телом в простенок. Пальцы ещё инстинктивно пытались ухватить несуществующий огурец, а сознание неумолимо и стремительно устремлялось в белёсое марево небытия.

Глава 4

– 4 -

Мир, окружающий человека, столь многолик, сколь и жесток. Невообразимое число раз каждый, хотя бы раз, но задавался одним единственным вопросом – почему? Почему так?! Что низвергает в пыль, приводит к потерям, к бедам, что нарушает привычный ритм бытия, разверзая непреодолимые для смертного провалы, громоздя преграды и превращая еще вчера такой инертный, уютный, такой милый сердцу комфортный клочок судьбы в кишащий напастями Тартар. Знакомый и выстроенный жизненный путь в мгновение ока оборачивается злым роком, забрасывая человеческую душу в самое сердце непрошенного урагана. И утром следующего дня ты просыпаешься раздавленным и жалким призраком, тенью себя вчерашнего, без имени, без прошлого и будущего.

Что нарушает эту материю жизни? Что прерывает связь времён, крушит судьбы и целые народы, ввергая в хаос вчера еще стабильный круговорот событий? И почему именно сейчас, здесь, всё это со мной?!

Для атеиста на этом этапе все вопросы будут исчерпаны. Есть следствие, результат, поиск и нахождение причины восстанавливает связующую их нить и превращает набор фактов в длинный перечень обстоятельств, структурно и идеологически взаимообусловленных. Как в определении трагедии, когда жизнь героя неизбежно следует к своей печальной развязке.

Для апологета веры всегда возникает еще один вопрос – за что?

Если случившаяся беда это кара – за что?!

Если судьба изначально была определена – за что?

Если нынешняя судьба назначена божественным проведением как наказание за грехи предыдущей жизни – то за что же?!

ЗА ЧТО?!

В поисках инфернальных сил, управляющих словно мойры нитями судеб, каждый для себя сам решает задачу поиска дедуктивной истины и получает ответы на поставленные вопросы. Или не получает. И тогда, утрачивая единственную опору, стирается, обнуляется, исчезает.

Сознание управляет материей и правит миром. Создавая облики городов и стирая их в пыль в горниле ядерных ударов, перегораживая плотинами полноводные реки и топя на дне водохранилищ следы прошлых цивилизаций. Вздымая дух и веру великой Седьмой симфонией и низлагая до состояния парии одной лишь газетной вырезкой. Сознание – лебединая песня мира людей. Его квинтэссенция, его пик Ленина. До диез пятой октавы.

И, несмотря на все успехи и оседланные пики, эта вот вершина творения неведомых демиургов может отключиться, пасть, рассыпаться обрывками алгоритмов в любой момент. Непредсказуемо фатально. И что останется? Что сохранит следы вчера для нового завтра?! Где тот предохранитель, способный спасти, засейвить, инициировать перезагрузку, передать матричный код новому носителю. Вроде ничто не пропадает бесследно, есть лишь переход, от одного к другому, из одного в подобное последующее. Но как?! По каким артериям? Что служит носителем этой передачи?!

Это «Ничто» однозначно пугает. Оно – неоспоримо масштабно, враждебно и неумолимо. Ничто одним своим существованием уничтожает, противопоставляя себя всем возможным попыткам созидания, от куличика в детской песочнице до термоядерного коллайдера. Разрушение и есть переход, перенос информации от материальной квантовости мира к его опустошающим звёздные сверхскопления Сверхпустотам.

Любое, не имеющее границ, несопоставимое с объективно наблюдаемой реальностью, проявление Сути, обратной своей стороной инспирирует коллапс гипоталамуса. Всё погружается в неконтрастную модель бытия, без свечения, отражения и даже поглощения. Всё превращается в это самое Ничто, и, рассыпаясь в прах, уносит с собой даже упоминания о Вчера. Но что-то же остаётся!? Хоть толика знаний, крупица физического тела, волна от удара, эхо… Как реликтовое излучение от Большого взрыва. Бесследного уничтожения не существует. Блеф сопровождает жизнь, в любом ее проявлении. Вызов энтропии бросается подобно перчатке, и вновь, каждый раз, сотворённое противопоставляет себя вселенскому хаосу.