Олег Поляков – Теневая защита (страница 10)
– Не помнишь…
Гуль сложил руки на груди.
– Не помнишь, как меня исключали из школы. Как бабуля рыдала, в кабинете директора, вымаливая для меня прощение.
Находясь в каком-то блаженном, долгожданном ступоре, Андрей никак не мог уяснить, куда клонит его приятель. Зачем это сейчас?!
– Когда ты почувствовал в себе силу? – глухо, но резко наконец спросил Гуль.
Словно обухом по голове, фраза повисла в воздухе, намертво зафиксировав над головами и клубы сигаретного дыма, и неясный застывший гул из телевизора, и даже занесённую с куском сала руку.
Андрей самопроизвольно, отшелушивая себя от утренней безысходности, зверел.
– Сева, мля, ты с дуба рухнул?! – сало полетело обратно в тарелку. – Ты башкой грохнулся?! Нахера мне твои сейчас размусоливания?! Матвей, мля! Директор! Телевизор этот твой!! – бешеными глазами он показал в сторону окрасившегося красным новостного экрана, вещавшего что-то про случившийся где-то пожар.
Громкость возмущения Андрея угрожающе росла, гневные взмахи рук принялись трамбовать пространство и обличающе тыкать в сторону Гуля.
– У меня, сука, два дня на то, чтобы вытрясти этого бандюгана из лягушачьей шкуры, найти тварину, который устроил весь этот балаган, и остаться жить, после встречи с Мартой. Два, сука, дня! Какого хрена ты мне сейчас несёшь?!! Какого вообще перманганата я сюда припёрся?! – почти срываясь на визг, закончил своим главным вопросом Андрей.
Упираясь обеими руками в столешницу, вращая бешеными глазами, Андрей ждал прояснения ситуации.
Гуль под испепеляющим взглядом собутыльника вернулся на своё место, разлил по рюмкам, и, не дождавшись ответа на предложение чокнуться, выпил одним глотком. Глубоко вдыхая, проглотил обжигающую жидкость, не поморщившись, также медленно выдохнул.
Андрей, в немом протесте, опрокинул в себя содержимое своей рюмки, также не отводя взгляда и без единой гримасы на лице.
Гуль, маниакально не замечая распалившегося состояния Андрея, опять прожевывая сало, кивнул в сторону телевизора.
– Второй день талдычат про революционную ситуацию. Про нашествия саранчи на юге, пятибальные шторма на севере, про перебои с электричеством, про тухлую картошку на овощебазах. Про очереди к банкоматам…
Андрей хамовито осклабился.
– Ты что? Ты думаешь, это всё я?!
Но Гуль покачал головой.
– Я вот думаю, тебе известно, сколько таких как ты?
Андрей снова опешил, уже немного раскачиваясь от начавшего настигать подпития.
Откуда он мог знать. Он вообще никогда подобной информацией не интересовался. Слышал о трёх-пяти субъектах, пару из них видел лично. Что там происходит на просторах страны и какие политические события могут быть следствием вмешательства теневиков ему было до лампочки. Со своей бы жизнью толком разобраться, какие там акции в масштабах государства. Да и нереально это. Никому не под силу.
Сева Гуль взглядом указал на бутылку. Андрей принялся разливать.
Словно перескочив через огромный кусок рассуждений, Гуль резюмировал.
– Ты думаешь, только у тебя серьёзные проблемы? Только тебе неуютно? Бандюки докопались… Да они сейчас до каждого докапываются! Ты ж не видишь ничего вокруг. Тебя ничего не интересует. Тебе, вон, до новостей по телевизору никакого дела! А ты их послушать не пытался? Вместо твоих вечных ржачных «Даёшь Джаз»?! – он придвинулся ближе, нависнув над столом и почти касаясь расстёгнутым воротом рубашки брусков сала, и тяжёлым шёпотом спросил – Тебя ещё вчера волновало, что нас всех ждёт завтра?!
Андрей затупил окончательно, его пьяный агрессивный запал куда-то слился, исчез. Осталось лишь немое отупение неразрешимой ситуацией, непредсказуемостью Гуля и не воссоединением всего этого воедино. Водка стала добираться до головы, стреноживать, стремительно принялась нагружать веки и вязать язык. Настолько стремительно, что пальцы лишь с третьего раза ухватили из банки огурец.
Рассинхронно жуя челюстями, в отупении тыча пальцем в свободную часть тарелки с хлебом, Андрей пытался осмыслить потоки измышлений, испражняемых также стремительно пьяневшим Гулем.
– …потому что так было. И есть. И будет. И нихрена ты не сделаешь. Понял?! Это природа, брат! При –ро-да. И ты её часть. Херовая, надо признать. Но часть. А что ты?! – он сальным пальцем, ровно как «Глок» несколькими часами ранее, упёрся в его переносицу.
– Ты что?! Что ты делаешь, в жизни, вообще? Вот ты у нас пауэр. – с деланым пафосом, плюясь и облизываясь, Гуль развёл руками в стороны и вверх – Теневик! Ёмаё! Супер..ммен. Ссуперпупермен. И чо?!
Андрей в ответ также подался вперед, вперив уже мутнеющий и блуждающий взгляд в ускользающий правый глаз Гуля. Всем своим видом демонстрируя бравое сопротивление позиции Севы и вопрошая – а какие претензии ко мне?!
– А нихера! – продолжал Гуль утверждать свою внезапно оформившуюся политическую программу. – Ты ж бог! Где мы и где бог!?
Его рука откуда-то снизу была резко вздёрнута и утверждена вертикально, с растопыренными пальцами.
Произносить свою программную речь Гулю становилось всё труднее. Слова требовалось подбирать всё тщательнее, а их обвинительный уклон становилось поддерживать всё сложнее. Сало не сразу давалось в руку, а наполненная рюмка всё реже доносилась ко рту непролитой.
– И ты знаешь. Нам тоже до жопы. Нам похер, кто ты и где ты. Справляемся же как-то?!
Телевизор в паузе изрёк что-то про очередные взрывы на ближнем востоке.
Гуль печально кивнул несколько раз, в том чсиле и в сторону телевизора.
– Дерьмово, правда, справляемся. Тупицы потому что. Клоуны…
Андрей что-то вспомнил, проглотил дожёванный хлебный мякиш и, осаживая Гуля ладонью, кивком подтвердил.
– Народ бесится. Словно орки. Кругом агрессия. Бей или беги. Но чаще бей. От одного взгляда. Раньше носы квасили. Сегодня почки отбивают. Черепа ломают. Четвертуют. Бастуют постоянно. Как черти.
Гуль удивлённо раскачивался, внимая внезапному просветлению бога. Откуда такие познания у того, кто никогда не знал, как чахнут пенсионеры, сколько стоит заплатить за детский сад и как нужно свернуть бюллетень, чтобы он пролез в щель урны для голосования.
После очередной рюмки уже из второй откупоренной семисотки опьянение резко усилилось вблизи батареи парового отопления и Андрей перестал улавливать нить последующих рассуждений Гуля, не имевших начала и неизвестно куда ведущих. Кажется, Гуль включил свой любимый тумблер «Занудство» и теперь надолго оседлал любимого конька.
– Ты пойми – осоловело и чрезмерно болтливо вещал Гуль, открывая извлечённую откуда-то банку сардин – С-система угасает. Она в коллапсе. Да что там система. Ты на людей посмотри. Это же зомби. Гули, а не люди – прозвучало откровенно весело, но сарказмом в голосе Севы не пахло. – Ты вот давно в транспорте ездил? Общ… обсч… Ну, в автобусах там..? Ты видел, с какими … мм… лицами они все едут?
Андрей почему-то вспомнил таксиста в синем шарфе. Лицо как лицо. Не морда. Нормально такое лицо, человеческое. Без всяких там гульевских измышлений. И мужик-то нормальный оказался. Рассказывал что-то там… Про гидроиз.. изол.. ляцию. Про рукожопых мудоблудов… Или нет… Или не рассказывал?
В сигаретном облаке Гуль был похож на какого-то мефистофеля. Глаза его, обычно обездвиженные, то широко раскрывались и вращались орбитально непредсказуемо, то складывались в бойницы дзота и упирались в Андрея холодными стволами крупнокалиберных зрачков. Дымящаяся сигарета в такие моменты утыкалась почти ему в самый лоб, норовя вместо зеленки оставить обгорелую метку.
На столе возникла уже третья, небольшая, также быстро початая бутылка, телевизор перешел на зубодробительное и крикливое вещание какого-то послеполуденного шоу для одаренных домохозяек, уличные собаки за окном устроили долгий и яростный гвалт, в соседнем подъезде шумно и нервозно работал назойливый перфоратор. Приоткрытая фрамуга совсем не спасала от табачного дыма и усиливающегося в тепле опьянения.
Сева Гуль, раскрасневшийся и возбужденный, с демонтированной флегматичностью, уже всерьез заплетающимся языком и довольно рьяно декларировал недостатки строя, общественного уклада и женской логики. Испачканными в томате от кильки руками он дирижировал создаваемой прямо на глазах своей собственной Крейцеровой сонатой человеческого бытия, пока устно, без фиксации, выдавая в эфир неубиваемые и неопровергаемые постулаты. Кант позавидовал бы. Да что там – сам Хайдеггер не смог бы так отрывочно, внесознательно и опосредованно изобличить пороки нынешнего времени. Симбиоз института общественного признания в его чудом еще узнаваемой речи компилировался с гравиметрическими показателями чёрных дыр и полюсными джетами из недр пульсаров, а свободные отношения и женские притязания паразитировали на гемоглобине искусственного интеллекта.
Андрей сквозь алкогольную пелену отчасти восхищенно, а в большей мере недоуменно и потерянно пытался ловить в перекрестие взгляда раскачивающийся силуэт великого оракула, уже даже не пытаясь подыскать какие-то возражения. Утекающее в приоткрытую форточку вместе с сигаретным дымом сознание оставляло в обессиливающем теле только ступор и желание сложиться пополам. Лишь изредка, оторвав отяжелевший подбородок от груди, он что-то булькал и пришепётывал, полагая необходимым довести иную точку зрения до несправедливой позиции Гуля. Всё чаще он только кивал или мотал головой, приподнимая в немом протесте указательный палец, испачканный в сардинном соусе. Мол, «Паазвольте..», но его вялое возмущение пропускалось мимо, а новые железобетонные доводы наваливались один за другим, пригвождали к столешнице и не давали даже всей своей тяжестью дотянуться до остатков огурцов. К кончине третьей бутылки все детерминанты выступления Гуля достигли своего логического апогея. Или, точнее, бунтарского финала.