Олег Поляков – Теневая защита (страница 7)

Расплатившись также через приложение с такси, Андрей постоял немного перед фасадом, разглядывая свежий график работы и выискивая, какие еще изменения за время его отсутствия коснулись этого места. Ничего более не обнаружив, сунулся внутрь и вдохнув знакомый до боли запах резины и масел, узнал от напарника Вити, что смена Гуля только завтра.

Накатило желчное раздражение от упущенного драгоценного времени, от графика работы Гуля, от автомобильной пробки и понижающейся температуры воздуха. Выдыхаемый на улице пар говорил о приходе глубокой осени на смену внезапному ноябрьскому вторичному бабьему лету.

После повторного вызова такси через смартфон Андрей потоптался под кронами тополей, вдыхая морозноватый чистейший воздух, и это немного его успокоило.

Следующий таксист оказался угрюмым и молчаливым типом, дорога к дому Гуля лежала уже вне мостов и пробок, по западной стороне города, и через пятнадцать минут Андрей жал на кнопку звонка.

Жилище Гуля было своеобразным гротом отшельника. Выполненное в темно-серых, сланцевых тонах, с невообразимыми поделками в виде кряжистых светильников, столика с опорой из речной коряги, чучел зверей и огромным аквариумом в центре зала литров на пятьсот, заселённый пираньями. Апофеозом всей берлоги были стены гостиной, вымощенные от пола до потолка десятисантиметровыми буковыми полушариями, выкрашенными в тёмно-лиловый. Эти шары, расколотые надвое, Гуль самолично вытачивал на станке более трёх лет, выказывая патологическую стойкость в реализации столь сумасшедшей идеи, приснившейся ему однажды в бабкином доме. В пьяном угаре Гуль как-то признался, что считает эту идею бабкиной, подсказанной ему в её сельской хатке, во сне. Мол, таким образом он убережётся от проклятий и наведённых высоких энергий. И еще бабка настаивала, что этим Гуль спасёт от уничтожения не только родовой бук, посаженный еще прадедами их рода, гигантская крона которого давно уже мешала соседям и коммунальщикам. Спасению подвергались души самих предков, заселивших это могучее дерево.

Звучало это само по себе просто по-идиотски, особенно про бабкино упоминание высоких энергий, но, после такого объяснения награждать Гуля сарказмом на тему друидского евроремонта расхотелось, раз и навсегда. Как уж он управился с этим деревом, спилил его, разобрал на транспортируемые блоки, доставил к мастерской, отказавшись от любой помощи, история умалчивала. Гулю важно было сделать всё самому. От и до. Долгий процесс подготовки и вытачивания шаров, их распиловка на полушария, подготовка-шлифовка, размещение по стенам, окраска надолго выбили Гуля из жизненного ритма, занимая всё его свободное время. Помнится, момент окончания ремонта совпал, по случайности ли, с его днём рождения. Пригласив к себе Андрея в числе нескольких прочих близких друзей и знакомых, Гуль просто стоял позади и наблюдал за сдержанными реакциями. Офанареть было от чего. Любой мало-мальски знакомый с вопросами деревообработки прекрасно представлял себе трудозатратность затеянного Гулем Храма, иначе и не назовёшь. Комната отныне погрузилась в плотный зашторенный полумрак. Зыбкий флюоресцентный свет давала лишь аквариумная лампа. Так Гуль чтил память своих дальних предков, не тревожа их сон и получая взамен нужную энергетику, о которой, возможно, и шептала во сне бабка.

Это, конечно, было странным поведением с его стороны. Более чем необычным. Только кто сегодня не странный. Быть не странным сегодня, не иметь собственных фишечек значило проживать начисто выхолощенную жизнь, по неизвестно кем и когда выработанным стандартам нормальности. Подобные моментики выглядели как социальный пакт, к которому каждый мог при желании присоединиться. И присоединялись! С годами добровольцев появлялось всё больше, рамки допустимости устранялись самыми разными способами, порой шокирующими или, как вариант, вызывающими изумление. Всё чаще толпы становились неоднороднее, наполняясь теми, кто вызывал уже даже не раздражение или отторжение, скорее удивление, что-то вроде «надо же, оказывается и такие бывают». Выделение из массы себе подобных являлось залогом некоего самоутверждения, бытового успеха. Каждый, кто хотел заявить о себе как об успешном профессионале, гражданине, соседе обязаны были продемонстрировать свою крайнюю индивидуальность. Особняком стояли именно профессиональные навыки, демонстрация высокого уровня которых особо никого не интересовала, толпой такие публичные заявки и откровения были не востребованы. Зачем?! В век пост-хайпа, цифровых сверхвозможностей, разного рода ускорителей восприятия и реакции, любой мог полагать себя высокоуровневым специалистом. Именно так, именно сам. Общественного признания, так сложилось отныне, уже не требовалось. В случае, если новый сотрудник вдруг, о боже!, не оправдывал возложенных на него задач и надежд, его тихо, а иногда и с помпой,  спроваживали и умильно с ним прощались. А как же, ни в коем случае не допустить падения его самооценки и снижения его социального индекса восприятия. Да-да, именно этим теперь занимался каждый, желавший повысить свой уровень благополучия. Ведь именно СИВ лежал в основе всех социальных передвижений, запросов и преференций каждого человека.

Наполнение жизненного функционала было главной сверхзадачей любого до того, как достижение пенсионного возраста фиксировало конечный достигнутый показатель, отвечавший теперь за набор пенсионных благ, получаемых обратно от государства. Табличные показатели СИВ хранились в личных кабинетах глобальной сети и занимали верхние строчки сетевых запросов. Изучением показателей СИВ и методов их повышения занимались в школах, выделив под это направление отдельный предмет. А как же! Социальное благоустройство требовало высокой степени активности, следования общественным трендам, беспрестанной работы над собой и над своими показателями. Остановка в своем самовозвышении отнюдь не означала стагнации, скорее, началом падения, утраты завоёванных позиций под солнцем, снижения востребованности, и, как результата, отсутствия полноценности. В социальном, да и личном плане. В силу общедоступности показателей СИВ снижение числовых значений напротив имени приводило к немедленным последствиям – вам начинали натурально хамить, вас игнорировали, вами не интересовались и всячески пытались еще сильнее столкнуть с социальной ступеньки. И, как часто уже бывало, на острие такой социальной атаки находились сослуживцы, соседи, даже родственники. Ближний круг. Именно те, кому вследствие многих и многих причин следовало поддерживать, помогать или хотя бы сочувствовать.

Мир гордо, в едином порыве, парадными колоннами шел к какому-то еще неясному, маячившему в туманном будущем, но неумолимому паническому финалу. Осознание этого витало в воздухе. Угрозу социального взрыва уже можно было пощупать руками, коснуться и ощутить подступающий жар людского негодования и стальной холод будущих потрясений.

Глава 3

–  3  -

Одним из явных и самых доступных способов как-то выделиться в толпе, отличиться от окружающих и заявить о своём социальном статусе, своей деловой успешности, был внешний вид. Яркий образ, мятые с отливом дорогие ткани, немыслимый натекаемый покрой вкупе с невообразимыми прическами и вызывающими аксессуарами. Сцена шоу и кабаре как-то незаметно, но основательно переместилась в обыденную жизнь и прочно утвердилась в сознании. И сразу всем стало намного проще. Пара штрихов – и весь мир у твоих ног. Ты на вершине, ты царь горы, ты оседлал Олимп. Осталось дело за малым – поверив в себя, убедить в этом остальных. Дать волю фантазии, кинуть в пространство воинственный клич, расправить плечи – и рвануться в достаток, в признание, в успех! Слыть, а не быть! Многого не требуется.

Толпа быстро сообразила, что яркость и бурлеск антиподы серости и забитости. Поэтому плавненько, но скоренько тёмные невыразительные тона в одежде остались лишь за безработными нищебродами, проматывающими жизнь в погоне за сытым сегодня и неизбитыми надеждами на завтра. Разведя знаковые потребности и числовой символизм по разным углам ринга, толпа несколько схлынула с помоста свежевыкрашенных социальных лифтов, занявшись, как провозгласила одна из еще выходящих бумажных газет, «атрибутивным вооружением и лоскутной драпировкой».

Потом толпа пришла в движение и принялась подобострастно реализовывать собственные чаяния и стремления, увязав воедино безвкусицу, бесталанность и апломб. И дело пошло! Да ещё как! Разноголосица антиподов и оппортунистов, нигилистов и делинквентов вдруг зазвучала в унисон. Любой голос против объявлялся пораженчеством, любое мнение иного толка предавалось анафеме. Как же иначе – тот, кто против возможности самореализации – наш идейный враг! Кто против самовыражения – антагонист цивилизации. Ну а те, кто ратует за торжество приемлемой нормы и возврату к сдержанности, удаление эпатажа в зоны неделового, внесемейного уклада, однозначно сторонники неоапартеида. Взаимоуважение и культура сдержанности сменились мейнстримом толерантного сосуществования в режиме максимального выброса суперэгоидеализма.

Признать себя вне общепринятых тенденций значило сдаться, отступить, отдать место другому. Воскреснуть в оставленной среде уже было маловероятной призрачной возможностью. Бурлящий могучий поток человеческих амбиций, притязаний и честолюбивых устремлений уносил с собой массы гребущих в унисон и радостно вопящих сомнамбул, выбрасывая на тёмные замшелые берега и выдавливая в прибрежные мутные старицы измождённых адекватов-староверов, отказавшихся от гренадерских кличей радугопоклонников и тихо и незаметно доживающих свой век на обочинах истории.