Олег Поляков – Теневая защита (страница 49)

Степан Ильич поднялся, опираясь руками в колени, прошел мимо печи, мельком кинув оценивающий взгляд на полузаполненную дровами топку, и, отворив дверь, вышел в свой майский, благоухающий запахами весны, сад.

Последнее время, с неделю, здесь всегда царило предвечерье. Так ему захотелось. То самое неуловимое время между остывающим днем и наступлением предвечерних сумерек. Когда все живое, весь насыщенный жизнью мир рвется наружу, вовне. Отбрасывает наскучившее одиночество, покидает насиженное укромное и уютное укрытие и бросается прочь, в самую кутерьму движения. Позволяя себе все без оглядки, не стараясь уже соблюдать каноны скрытности и безопасности. Напротив, встречая угасание дня как сигнал к полной и безостановочной радости жизни. Пусть лишь сейчас, пусть в последний раз, но так велит зов! И неостановимое желание расправить крылья, распрямить суставчатые лапы, провести распевку голоса сбрасывает, обнуляет синдром самосохранения и все другие глубинные инстинкты. Кроме инстинкта взаимодействия. Пения, касания, зрительного возбуждения.

Старик молча наблюдал за неумолкающим напором жизни тут, в задверном пространстве, созданном им или по его желанию. Следил за пролетающими низко над гладью озера стрижами и ласточками, за охотящимися в кустах за летучими насекомыми воробьями, за шуршащей под деревьями ежихой. Смотрел и понимал, что утрата, угроза которой подступала все ближе, касалась не только этого места. Потерять можно было все, даже жизнь уже трижды вновьобретенную. Не менее, а может даже и более ценную, чем ту самую первую и давно забытую. Но что будет значить жизнь, если все остальное будет предано забвению? Уничтожено. Изменено на реальность с другим, отрицательным знаком. Поляризовано и абсорбировано.

Старик вздохнул.

Повернувшись, вошел в дом, основательно прикрыв за собой дверь. Проверил надежность запора. Задернул штору. Отер слегка увлажнившиеся руки о штаны. Заметив где-то над собой, в глубине скрытых мрачными тенями углов дома призрачное движение, незаметно усмехнулся.

Подойдя к столу, медленно провел пальцами по полированной поверхности дерева, окинул теплым взглядом массивную столешницу. Нет, ничего из этого он потерять пока еще не горит желанием. Усталость от мира, готовая накрыть его с головой, обескровить члены, иссушить суставы и стать причиной бездеятельного и неумолимого увядания, отступила куда-то, испарилась. Внутри закипел, забурлил упрямый огонь сопротивления времени. А память подсказала нужные настройки.

Уперевшись руками в столешницу, словно напитываясь от нее энергией как от аккумулятора, старик уткнулся тяжелым немигающим взглядом во входную дверь, растворяя ее, превращая дверной проем в светящееся неровными краями и вибрирующее люминесцентными волнами пятно. Расходящаяся концентрическими световыми кругами белесовина становилась все шире, получала глубину и насыщенность, становилась еще более ярким, заставляющим отворачиваться и прикрывать глаза. Но старик продолжал цепко следить за метаморфозами двери, от которой уже ничего и не осталось. На ее месте творилось что-то потустороннее, прожигающее пространство и вызывающее живой трепет. Степан Ильич вызывал к жизни нечто, подвластное лишь ему одному, сохраняя над этим полный контроль и вынуждая дом натужно скрипеть и подтрясывать. Дому уже не суждено было остаться прежним, но иного пути, увы, не существовало.

Глава 22

– 22 -

Морозец хорошенько прихватывал нос и щеки, медленно продирался сквозь задубевшие джинсы и поддетые под них легкие спортивные штаны. Временами казалось, что ляжки начинали абсорбировать и джинсу, и тонкую хэбэшную ткань трикотажа, превращая их в новый надкожный слой. Но от холода это не спасало, наоборот. Приходилось останавливаться и руками с силой растирать теряющие чувствительность ноги. Спасало, но не надолго.

Пустынные боковые улочки, которыми передвигался Степан, были плохо очищены от снега, заставлены увязшими в сугробах заметенными автомобилями и всем своим видом сообщали о своей депрессивности. Но патрулировать центральные и магистральные улицы было себе дороже. Там многолюдность и скученность торговых точек значительно повышали шансы получить свою дозу экшена и необходимость сопроводить рьяного хулигана или воришку в неблизкий опорник. С одной стороны, отчетность о работе и показатели никто не отменял, и рано или поздно пойти на активные меры по выявлению и пресечению правонарушений придется. Но пусть все же это будет позже. Сейчас, сегодня, даже принимая в расчет холодное утро, хотелось тишины и покоя.

Оставив заканючившего и закоцубшего, как говаривала бабушка, напарника отогреваться в опорном пункте полиции, Степан вышел на маршрут патрулирования в одиночку. Ему не хотелось сидеть в прокуренной и пропахшей бомжами и их испражнениями дежурке и слушать бородатые и от неоднократного повторения глупые истории и анекдоты. Неизменно улыбаться и делать вид, что такое времяпрепровождение доставляет ему удовольствие. Лучше дышалось, думалось и ощущалось на свежем воздухе.

Петляя по дворам, закоулкам, заглядывая в загаражные трущобы, он составлял для себя максимально подробную и отвечавшую требованиям актуальности карту местности, которая, как он надеялся, в скором времени ему обязательно пригодится. Рассчитывал он на то, что ему удастся самому обнаружить деда Игната, возможно, выявить причину его исчезновения и после победного рапорта начальству РОВД его вернут на прежнее место. В теплый кабинет, в котором он и в лучшие времена проводил от силы половину своего служебного времени, но все же. К делам, отчетам и красавице Кате.

Последнее было особенно важно. Разлад, случившийся вследствие исполнения воли Корнейчука о передаче всех неоконченных материалов ей, сослужил плохую службу, вызвал с ее стороны вспышку гнева и нежелание даже смотреть в его сторону. Он понимал ее ярость. Теперь все сроки, отчеты и нагоняи на ней. Через неделю и Корнейчук, и Тугаев, и Никишын забудут про исходные условия передачи материалов, и Катюша Славина примется отгребать по полной программе, и за себя, и за того парня. Никак не повлиять на эту ситуацию Степан не мог. Хотя нет, варианты, если присмотреться были.

Он стянул вязаную перчатку, достал из-за пазухи телефон, быстро найдя в контактах нужный номер, нажал вызов. Вызов сбросили. И второй раз. И третий.

Степан спрятал на место телефон и вернул перчатку на деревенеющую от обжигающего холода руку.

Катя не хотела с ним разговаривать. Ее гнев еще не прошел, и это не могло его не расстраивать. Несколько лет вместе в одном кабинете, на зависть другим операм и сотрудникам. Вдыхая по утрам легкий и пьянящий аромат ее духов, видя ее сводящие с ума виды в процессе переобувания сапог на легкие туфли, слыша цокот ее каблуков по коридорам, Степан не мог в итоге не проникнуться. Не мог избавиться от замирания перед открытием кабинетной двери. Правда, при виде строгого и отрешенного выражения лица Кати он всегда тупел, немел и деревенел до судорог. Проходил к своему столу, начинал бесцельно перебирать бумаги и папки, имитируя повышенную занятость и исподволь кидая взгляды в ее сторону. Потому что не кидать их он не мог.

В отделе периодически возникали скабрезные шутки на их счет, однако Катя мгновенно вычисляла автора, своего нулевого пациента, и быстрыми, выверенными ответными акциями выводила его из зоны комфорта в плоскость всеобщего внимания. С этого момента теперь уже он, автор, становился объектом шуток, теряя и первоначальный задор, и кредит уважения сотоварищей. Она это делать умела.

Да и о неприступности Кати Славиной можно было слагать легенды. Отшив за первые полгода своей службы в отделе всех ходоков, неженатиков, желающих попытать счастья, включая и самого Никишина, она быстро очертила границы своего личного пространства, пределы служебного сотрудничества, и, успокоив личный состав, приступила к своей размеренной работе. Что воспринято было в-целом на ура, порядок общения с нею переведен в режим «опосредованного и дистанцированного восхищения», с периодическими шоколадными и фруктовыми подношениями на служебный стол от идолопоклонников.

Сам Степан несколько раз также пытался засветиться, оставляя в отсутствие Кати апельсины или коробку мягкого печенья. Но она каким-то неведомым образом мгновенно вычисляла, от кого на ее столе подарок, и твердым сухим голосом, благодаря, советовала впредь так больше не делать.

Наблюдая сконфуженного и теряющегося соседа по кабинету, она несколько теплела, и предлагала почаевничать вместе. И это были самые незабываемые кружки чая. Жаль, редкие. Потому что решался на подобные подвиги Степан тоже редко. Понимая, что ему не светит.

Стараясь попадать своими полусапогами в следы уже проторивших в снегу ранее, Степан медленно шел в избранном направлении. Понимая, что информация о местонахождении деда Игната была получена верная, следовало лишь ее грамотно отработать. Зафиксировать, облечь в рапорт и представить на стол начальника Никишина. А заодно и расставить все точки над историей в ресторане. В идеале. А пока, обращая в плюс свое публичное унижение и понижение в должности, он намеревался лично установить наблюдение за «Парфеноном». Правда, сама идея уже не выглядела настолько гениальной, как представлялась еще утром, в теплой квартире. Но другого выхода из его ситуации не виделось. Поэтому приходилось идти на жертвы и мириться с угрозой утраты здоровья.