Олег Поляков – Теневая защита (страница 48)

Любую ситуацию можно изменить, блокировать, взять под контроль, если присутствует понимание. Без знания первопричин, исторических предпосылок, да что там – просто языка, говорить об осознанности действий и поведения не приходится. Вот и получалось, по здравому и неоднократному размышлению, что таких единиц на планете требовалось не менее дюжины. Однако, сомнительно, чтобы Тонтванги когда-либо пошли на объединение всех менторов в единую цепь, единого уровня полномочий. Потому как известно, что с ростом числа растет потенциал, а с ними же вырастает и напряжение энтропии. То есть контролировать и управлять такой структурой станет на несколько порядков сложнее, а прогнозы туманнее и неопределеннее. Прогнозы имелись ввиду существования программы или чего там удумали эти скрытые покровители. В отсутствие неограниченной воли и тотального контроля не только за поведенческими структурами, но и за образом мыслей ментору оставалось безропотно продолжать тянуть свою лямку, полагаясь лишь на ту самую интуицию и веру в конечное добро своих кураторов.

Слегка утихший с вечера ветер продолжал трепать верхушки высоченных тополей, пронося по улице бесчисленные полиэтиленовые пакеты, обрывки бумаг и не успевшие вмерзнуть в лед сухие листья.

Нагнувшись, старик набрал пригоршню свежего снега и энергично отер им лицо. Потом также бодро растер остатки по ладоням, стряс остатки снега и, глубоко вдохнув несколько раз, вернулся в дом.

Печь теплилась красными головешками, подброшенные полена тут же принялись огнем, гостиная наполнилась звуками раскаляющейся топки и постреливающих дров. Самовар, не покидающий никогда своего места на столе, был уже распарен и готов. Как он это делал старику было неведомо. Да и было не важным. Поначалу, правда, имелись мысли топить его по всем правилам, растапливать сапогом, заливать в него колодезную воду, но очень быстро подобные следования традиции сошли на нет. Теперь самовар всегда имел наполнение водой, играющее огнем поддувало, пышущую жаровую трубу, не доставляя никаких хлопот ни дымностью, ни необходимостью его обслуживания. Важно, что он безупречно исполнял свою роль. Детали старика совсем не интересовали.

Присев рядом, пододвинув к себе парящую кипятком кружку, шумно вдыхая сладковатый медовый аромат, старик постепенно замер. Что-то все же не давало ему покоя. Расшалившееся сердце отдавало болью в руку, голова слегка кружилась и туманилась. Предчувствие не обмануло. Все произошло даже быстрее и неожиданнее, чем представлялось несколько дней назад. А более всего беспокоило то обстоятельство, что лично он сам ничего предпринять был не в состоянии. По крайней мере, не сейчас, не в ныне сложившихся условиях. Следовало ждать, наблюдать, фиксировать и готовиться к худшему.

Его совсем еще не старческие руки бережно касались фарфора кружки, убаюкивая нервное напряжение и заставляя через мелкую моторику пальцев нарушать статис пространства, визуализировать хотя бы и малое, но движение, сторить бегущим и разрозненным мыслям. Парящим и плещущимся в чашке чаем он совершал попытки что-то предпринять, как-то проявиться. Этого требовала его сущность, его сохранившийся задор, а опыт, житейская мудрость заставляли бездействовать, безмолвно отслеживая картину наблюдаемого мира и разрабатывая возможные сценарии своего вовлечения в грядущие события. Сколько их было, событий… Угрожавших, разматывавших, фатальных…

В год, когда все для Степана Ильича изменилось, он умирал трижды. И каждый раз думал, что окончательно, навсегда. Раздавленный болью и ужасом, уже не надеясь на спасение. Но словно кто-то решил о преждевременности его ухода, переигрывая, перебирая нити судьбы и возвращая его к жизни вновь и вновь.

Первую смерть принял яицкий казак Степан Ильич Затонный в год поимки царя батюшки Петра Федоровича третьего, известного также как предводителя Емельяна, по прозвищу Пугач. В сентябре, после проливных дождей, переправлялся Степан с нажитым в походах скарбом на одной телеге, через пойму Большого Уленя. Следуя внутреннему голосу, умом понимая уже к чему все идет, решил молодой казак Степан отвалиться от остатков восставшего воинства, чтобы и жизнь свою измотанную донельзя к двадцати пяти годам сохранить, и какое-никакое добро к своему дому довезти, родных побаловать да для нового, лучшего, начала, использовать.

Речушка эта не бог весть какой величины, сам Степан человек опытный, да и лошадка успела пожить на свете. Словом, не взирая даже на незнакомые места да на усталость от многодневного похода, решил Степан долго брод не искать. Прикинул что-то в уме, доверился чуйке, и двинул упряжную подводу прямиком по набитой колее, скрывавшейся в разлитой непомерно речушке. К слову, не авось это был. Просто никогда ни до той поры, ни после не слышал и не встречал он омутов на пути или вблизи набитых годами бродов. Посему чувствовал свою и лошадиную безопасность, смело шагнув в темную, забитую поднятым илом воду.

Однако ж жизнь штука сложная и порой непредсказуемая. Не внимающая ни опыту, ни знаниям, ни вымоленным надеждам. Уж какая там суводь прямо на пути его упряжи этот бесовский омут намыла осталось неведомым. А может, колея под водой и в сторону уходила, с прямого пути сворачивая на ровное. Внезапно и лошадь и сам Степан враз оступились и на левую сторону да вниз, в стылую водяную тьму и потянуло. Да так, что с каждой попыткой выгрести, выбраться только сильнее затягивало. Лошадка еще как-то пыталась протянуть, морду на поверхность вытягивая. Но со всех своих лошадиных сил, предчувствуя уже неизбежный и печальный конец, рвалась вверх, брыкаясь, подскакивая от воды, в паническом своем животном страхе ничего и никого уже не замечая округ себя. Вот Степана она и зацепила.

Так, не зная броду, в яме подводной он весь свой скарб и утопил, даже лошадь от телеги отвязать не успел. Какое там..! Пока барахтался в воде, нащупывая построма да хомут, лошадь в панике сильно так взбрыкнула, рванулась, ударила сперва в брюхо ему оглоблей, да опосля копытами втоптала в ил, подмяв под телегу. Захлебываясь, сходя с ума от ужаса происходящего и от боли в проломленной грудине, Степан и не думал, что по утру проснется на берегу чистой воды, вполне себе живым и здоровым, только без телеги, лошади и всех накопленных пожитков и бусыри. О своей смертушке он толком ничего не помнил, лишь до момента спохватью рухнувшей в водицу с головой лошадки память что-то подливала да подсказывала. А потом – темнота.

Кое-как обсушившись, придя в себя после неизвестно чего, оставившего лишь внутри не проходящее ощущение беды и боли, кое-как доковылял Степан Ильич до селения ближайшего, до Зеленого Гая, в темноте уже постучался в тесаную дверь крайнего домишки, в надежде кров на ночь приобресть да хлеба краюху. Дверь отворилась, только просьбу свою хотел высказать хозяевам Степан, а в живот ему уже втыкают вилы. Да два раза. Только и успел что помолиться, а душа уже к богу устремилась. Даже лица своего губителя рассмотреть не успел.

Наутро снова проснулся целехоньким, позади кособокой сарайки, окоченевшим донельзя, с рубахой окровавленной, а на теле ни следа. Как и памяти о том, что да откуда. Это уж потом, с годами, все ему вернулось и вспомнилось, да постоянной тревогой и осталось.

Осмотрелся-огляделся он тогда, и, повинуясь какому-то внутреннему обережному слову, прытью, как мог, бросился вон из поселка, проверяя поминутно, нет ли свидетелей его бегства. Вот тогда его ощущение тревоги и угрозы впервые и постигло. Ровно как и сегодня. Только в тот день с опозданием, постфактум, как реакция на уже произошедшее, хотя и в отсутствие воспоминаний об этом. А вот сегодня, напротив. Тянуло и пульсировало нечто внутри. И было что-то в этом ощущении новое, неизведанное прежде. Привкус появился какой-то, не железистый и не гнилостный. А, скорее, напоминающий вкус полыни или змеевика. Горчило в горле, хотелось забить привкус сладкой ягодой. Но старик себя останавливал. Он верил в знаки. В предчувствия. В судьбу. Теперь только в нее и верил. Ни во что более. Ведь если суждено ему было после нескольких смертей подняться и жить продолжить, то ничем иным, никакими псалмами он это уже объяснить не пытался. Не получалось у него по-иному. Одно только сейчас его беспокоило еще сильнее, перекрывая загрудинную боль.

Предупреждение это только его самого касается или… Вот это самое «или» сейчас и было тем самым важным смыслом, порождавшим в нем самом жажду действовать. Не прислушиваться, не внимать, не фиксировать события. А врубиться в их самую гущу, как когда-то с шашкой на своем вороном коне, в давно позабытую и канувшую в небытие удальскую молодость. Парень этот, хоть и хват насколько можно, а в одиночку, казалось, не справится. Не понимает он ничего еще, не берет в серьез. Продолжает жить свою закиселенную, замыленную обидами да ошибками прошлого скупую жизнь. Не хочет разогнуться, подняться, осмотреться внимательно. Как его не пытался подтолкнуть к Пути, мечется этот Андрей словно слепой котенок. А в таком состоянии проку от него шиш да хлебные крошки. Хорошо хотя бы ваджру с собой захватил, исподволь ему подсунутую. Если доберется до Ковчега, шансы есть. Будут. Если же нет…