Олег Поляков – Теневая защита (страница 47)

Вариант второй – тот, что надумал себе сам. Сам себя назначил на спасителя судеб, вершителя возможностей, архитектора новых реальностей для избранного числа несчастных, коим некого более просить о помощи. Да и проси – не проси, помощь не придет, Ждать помощи неоткуда. А она бац – и заявилась. Прошеная или непрошеная, доброкачественная или с загонами, заскоками, да кому какое дело. Принимайте «как есть». Потом разберемся…

Андрей набрал в легкие воздуха и медленно, рывками, выдохнул. Потом еще раз.

Он не знал как правильно. Как надо. Да и никто не мог ему это подсказать. Ибо никто, ни одна живая душа по эту сторону действующей реальности цельными знаниями о полноте картины мира не обладал, и опытом разрешения проблем подобных масштабов тоже. И потом – он никому не доверял. Даже себе. Даже сейчас. Стремительно меняющиеся условия, нарастающие, пугающие и глобальные угрозы, отсутствие понимания их природы, а, главное, отсутствие понимания того, есть ли у него в-действительности союзники, друзья, чья-то подставленная спина, определяли лишь один единственный выбор. Но ключевой.

Либо ты продолжаешь трепыхаться, что-то предпринимать, как-то решать возникающие задачи. Либо просто сдаешься. Остаешься тут, с диванозавром, отключаешься от реальности, и встречаешь свою пулю, стекаешь растворенным кислотой в нужник, прорастаешь молодыми корнями в далекой лесопосадке. И забываешь о проблемах, всех и разом. А все забывают о тебе, мгновенно и навсегда.

Второй путь был более близок и приятен. Привычен. Уже как-то и логичен. И даже более функционален, чем все остальное. Ну какое он способен оказать влияние на масштабные изменения космоса, на целеустремленность сил, которые даже представить себе проблематично. Разве можно всецело доверять словам Ментора, о котором он еще неделю назад знать не знал. Словам, замаскированным под катрены Нострадамуса. Завеса из слов скрывала за собой непонятный, невоспринимаемый кусок мира, линзируемый лишь беглыми взглядами тех, кто способен, просунувшись в приоткрытую щелку, увидев край нового, ужаснуться и метнуться назад, в свою тень. Только изредка, ненароком, удавалось заглянуть туда, где не было ничего пугающего, отталкивающего, несовместимого. Вот, скажем, Река…

Вода продолжала мерно обтекать, окатывая прохладой, ноги и поясницу. Косые солнечные лучи, похожие на плотные упругие струи, изменили свое направление. Теперь они соскальзывали с небес навстречу, прямо в глаза. Хотя солнце, и это было необычно, по-прежнему находилось где-то за спиной, еще только начав свой путь к зениту. По этой причине вся поверхность реки забликовала, слепя и вынуждая жмуриться. Большая черная птица медленно спикировала к самой воде и, неслышно ударяя крыльями по воздуху, растворилась в утреннем мареве. Остался только закрученный турбулентный след в густых испарениях у дальней излучины.

Скособоченный мосток тоже оказался у другого берега, уже ровный, но по-прежнему ветхий и неопрятный. И консервная банка с тем же угрожающим неровным срезом оскалом поджидала кого-то в тени, готовя смертоносный токсин.

По-прежнему и пространство и время сползались в одну густую массу, налитые одновременно бесконечной статичностью. И тишиной. Теперь давящей, неестесственной, какой-то вымученной. Хотелось крикнуть, шлепнуть рукой по воде. Но не получалось. Даже прежнего нарастающего топота, сколько он не прислушивался, не возникало. Со стороны петляющей в высокой траве и камышах тропинки не доносилось ни единого звука.

И все же что-то препятствовало, мешало сохранить покой этого места.

Что-то все же было. Какой-то новый, несовпадающий отголосок, короткое гулкое эхо. Звук, не соответствующий ни памяти, ни заполняющей все кругом водной глади. Инородный, чужой. Явно из другого, не менее знакомого, пространства. Слышимый прежде. Но несший иную смысловую нагрузку, информацию. Не так, как сегодня. Толща воды остановила его, и с удивлением он обнаружил, что и не вода вовсе уже окружала его. Что-то похожее на быстро густеющий кисель, подобный слабому алебастровому раствору. Даже погрузиться, убегая, скрываясь, как в прошлый раз, теперь не было никакой возможности. Его ноги сцементировала полупрозрачная, безликая и неощутимая тактильно субстанция.

Какой-то тыльной, обратной стороной сознания, Андрей уловил что-то, нарушившее тишину квартиры. Изменения, кольнувшие его теневой детектор опасности. Окаменев, превратившись в слух, Андрей медленно детектировал внутренний объем сначала комнаты, потом коридора, потянулся на кухню, одним лишь тоненьким энергетическим тентаклем сквозь дверь аккуратно заглянул в ванную комнату.

В ванной из подвешенной в держателе душевой лейки мерно капала вода. Ни с того ни с сего, при перекрытых кранах, капли весомо и ритмично ударяли в железо пустой ванной, гулко и отчетливо измеряя секунды. Время, отскакивая вместе с водой от покрытого немытым налетом дна ванной, принялось замедляться. Сначала неуловимо, неуверенно, но с каждым последующим хлестким ударом все сильнее и ощутимее. Паузы становились длиннее, а эхо от удара капель все протяжнее и утробнее. Одновременно мрак в ванной комнате принялся сгущаться, уплотняться, заставляя кафельные стены темнеть и вжиматься в подкрадывающуюся темноту. Тягучая пелена из мглы и гулкого эха, играя плотностью воздуха и его понижающейся температурой, оформилась в подрагивающую сферу, медленно приблизившую свои границы к наблюдающему за нею сквозь дверь сенсору. Тентакль, соприкоснувшись с волнообразной сферой, тут же получил удар невыносимого холода, мгновенно устремившегося по стволу тентакля к его источнику. Но растянувшееся в полупрозрачное марево время позволило Андрею вовремя распознать угрозу. Отторгая от себя обреченный сенсор, Андрей, пытаясь как можно тише приподняться на диване, стараясь ни единым звуком не выдать переносимую боль от вонзившейся в ногу пружины, ваял преграду прямо по коридору. Отгораживая себя, диванозавра и остатки столика от того, что упорно пыталось проникнуть сюда из-за двери ванной.

Глава 21

– 21 -

Морозное и снулое утро встретило колючим хрустом снежного наста, навьюженным сугробом под самый порог и неясным, неопределимым чувством тревоги. Сердце сразу после просыпания принялось напоминать о себе покалываниями и тянущим, ноющим призывом принять лекарство. Хвороба приходила всегда внезапно. Последний раз лет двадцать назад. Когда впервые появилось слабое ощущение прибытия Крайта. Оказалось ложным предчувствием. Хотя, кто знает, возможно Крайт объявился где-то неподалеку, разматывая флуктуационные диспропорции где-нибудь в Азии или Центральной Америке. Поскольку новостные каналы никогда не дают скучать страждущим страстей и фрустированным истерикам, оценить обстановку и убедиться в том, что мировые закулисные структуры получили свою дозу внимания от теневого жандарма, не получалось. Приходилось опираться лишь на свои внутренние, местами неврологические, а зачастую и психофизиологические ощущения. Иначе говоря, единственным инструментом выявления масштабных проблем выступала интуиция. Не понятно было лишь, только ли своими внутренними ощущениями обходилась подобная сигнализация или Тонтванги со своей стороны содействовали этому. Спрашивать у них было бессмысленно, темные сущности никогда не вступали в диалог, себя никоим образом не проявляли, за исключением полувидимых боковым зрением пятен над головой. Наверное, они и от этой своей фиксации присутствия счастливы были бы освободиться, да что-то не срослось у них. А может, так и надо было.

Когда первый раз пришло осознание появившейся непонятной неосознанной внутренней силы, только появление этих туманных темных пятен над головой спасло от принятия фатальных решений. Любое объяснение, каким бы нелепым, скудным или спорным оно ни было, дает мозгу логическое обоснование. Мозг без этого не функционирует, превращается в источник паники, стресса и полной разбалансировки. Только понимание, пусть неверное или противоестественное, построенное на самообмане, обеспечивает сохранение структуры мышления. Дает возможность сделать следующий шаг, осмысленный и не лишенный надежд. Человеческое сознание хрупкая вещь. Чтобы его нарушить, дискредитировать, обвалить во тьму, многого не требуется. Страх, ненависть, даже страсть, что угодно, но в превосходящей степени, способно привести к трагедии. Поэтому любой маячок, зацеп, крючок, мысленный знаменатель превращались в спасательный круг, в свет в конце тоннеля. Важно было дождаться этого момента, продержаться миллисекунды, не позволить себе сразу рухнуть в бездну безмолвия и темноты. Ухватиться за любую соломинку и, вцепившись, ждать. Считать «один, два, три», пока мозг перезапускается, стравливает адреналин, возвращает давление к норме. Пусть даже зажмурившись, сжавшись в комок, но без саморазрушения, без превращения в ничто.

Только после этого, завершив ребут, позволять зрению, слуху, всем остальным чувствам доносить до мозга информацию, которой отныне можно доверять. Не слепо, но и без безумного ужаса, с восстановленной способностью к анализу и суждениям. Возвращая в себе из пустоты человека.

Степан Ильич знал об этом не понаслышке. За долгую, неприлично долгую ему довелось во множестве испытать на себе и благосклонность Фортуны, и гнев Аида, и тридцать три напасти вследствие дурного настроения того, кто там ответственен за его судьбу. Однако последнюю, самую долгую, часть жизни, он находился в состоянии оберегаемого от ураганов и потрясений домашнего растения. Своими невидимыми покровителями он создавался как инструктор, судья, являя собой одновременно и предохранитель, и мерило, стандарт, в какой-то мере даже молниеотвод. Его функциональное назначение было чрезвычайно широко и самому ему до конца непонятно и неизвестно. Такой подход претил человеческим обычаям, но был удобен и привычен тем, кто инициировал присутствие ментора тут, в этой части земного шара. Были разумные и обоснованные подозрения, что Менторов на планете больше чем один, иначе его, Степана Ильича, функциональные возможности были бы равны нулю. В глобальном, конечно же масштабе.