Олег Поляков – Теневая защита (страница 37)

Степан вытащил из-за пазухи бутылку, глаза Митрича сверкнули, бутылка неуловимым образом исчезла в недрах его телогрейки.

Не прощаясь, Степан вернулся в машину, запустив мотор и печку, принялся размышлять.

Абсолютно логично и закономерно, если Пагон в лихую годину забазируется не в личном жилище, а где-то на малине. Дела нуждаются в деятельном обсуждении, и смысла даже на ночевку возвращаться к себе в хату нет никакого. Еще и запалишь ее, что совсем будет не к месту. Значит, семьдесят против тридцати, что Пагона этого следует искать именно там. Кстати, а Пагон ли он. Может, слова Митрича нужно перевести иначе – как Погон. И тогда наклевывается интересный вопросец о возникновении погоняла. А вдруг он…?!

Степан подвис на какое-то время, согреваясь. Наконец, оттаяв, он вернулся к последним прерванным мыслям.

Итак. Есть некто, знающий нечто, что однозначно нас интересует. Но! Если что-то знает Пагон-Погон, хрен его пойми как правильно, то к чему тогда инициация контактов местных братков с полицией, с розыском, для установления местонахождения Деда?! Соответственно, Погон, пусть он будет им, бесперспективен.

Но! Опять есть одно но. Кроме Погона, других ниточек-веточек нет. И не предвидится на горизонте. Отсюда пляшем. Разговор с Погоном лишним не будет, а, возможно, у них, у братков, такая же песня. Левая рука знать не знает, что делает правая. И это будет на руку нам.

Степан еще посидел, тупо вглядываясь в возню воробьев, озадаченных появлением расфуфыренного кота в исконно их мусорных баках, и достал смартфон.

Глава 15

Вода утратила свои свойства, стала не узнаваемой. Не было ни ряби на поверхности, отсутствовало ощущение прохлады от погружения в чрево реки, отсутствовало даже сопротивление толщи воды. Лишь только визуальный образ подсказывал, что половина тела сейчас погружена в воду. Руки чертили по глади замысловатые линии, но это никак не помогало. Мозг отказывался воспринимать поступающую от глаз информацию, не подтверждаемую иными органами чувств. Все скорее напоминало недоделанную компьютерную игру.

Мосток, слегка покосившийся, с осклизлыми мшистыми бревнами–стойками, был также справа, находясь в тени могучей ветвистой ивы. Что–то неуловимо изменилось, но никак не удавалось ухватить, сконцентрироваться на изменениях, зафиксировать их. Все также косые солнечные лучи, пробиваясь сквозь густую листву, втыкались в заросший берег, выбивали искры из ровного плёса волн, слепили и закрывали глаза невыносимо ярким светом. Наверное, именно поэтому, сложно было со всем вниманием рассмотреть, как картину, окружающее пространство, сосредоточиться, сравнить с померкшими, почти исчезнувшими воспоминаниями.

Словно вторя неспешно текущим мыслям, опять возник тот самый шум. Звук, который подсказывала память, давно похороненный под воспоминаниями последующих лет. Звук медленно нарастал, усиливался. Значительно более медленнее, чем ему положено. Чем было тогда, в тот июнь. Складывалось ощущение, что именно благодаря памяти, ее сопротивлению, это звук все никак не мог приблизиться, перевалить через бугор, достичь поворота тропки и выскочить к реке, сюда, неся с собой…

Река, волны, листва, лучи солнца замерли. Зависли, как зависает видео на паузе. И звук тоже остановился в одной ноте, превратившись в глухой нескончаемый рокот.

Андрей понял, что произошло. Все просто. Он не хотел этого! Не хотел этих воспоминаний. Не хотел вновь повторения этого утра. Он ничего из той прежней жизни уже не хотел. И того, что сейчас должно было появиться из–за поворота тропки, у кривого и позабытого мостка, не хотел! Того, кто должен был появиться. Не желая смотреть в сторону тропинки, он попытался отвернуться, но голова, захваченная кем–то в невидимые тиски, повернулась ровно в ту сторону, откуда доносился заспиртованный в одном тоне гул. Вопреки внутреннему протесту, глаза тоже не способны были закрыться. Ему не позволяли миновать тот, забытый давно, но воссоздаваемый вновь и вновь, момент. Настаивали на повторном его переживании, пережевывании, уже с корчами, сжатыми зубами, стиснутыми кулаками. Зачем–то это было нужно.

Собравшись в тугой комок, приготовившись прыгать, вверх, из воды, к висящим над головой упругим ивовым веткам, вместо этого Андрей просто отключил ноги, позволив телу резко погрузиться в холодный мрак речной мутной воды. И вдохнуть…

Зайдясь в тяжелом кашле, Андрей резко качнулся вперед, выдавливая из себя, из сведенных легких речную воду. Но воды не было. Как и реки. Утираясь рукавом куртки, он обвел взглядом помещение. Это был зал ожидания автовокзала. Сидевшая поодаль женщина, кутаясь в цветастый палантин поверх темного пальто, опасливо посматривала в его сторону, неодобрительно покачивая головой.

Зал был почти пустой. За окнами уже стемнело, фонарные столбы выхватывали из темноты ранних зимних и коротких сумерек редкие снежные хлопья, медленно опускающиеся на подмерзающий асфальт. Где–то рядом монотонно работал дизель, водитель прогревал мотор автобуса. Пахло свежевымытым полом.

Андрей, замерев на несколько долгих секунд, поднялся и направился к выходу. Покидать хотя и слабо натопленный, но все же более теплый зал отчаянно не хотелось. Вечерний морозец тут же ударил в ноздри, ткнулся в лицо, из глаз поползли выстуженные слезы.

Потоптавшись у самого входа, Андрей решил отойти немного в сторону, уйдя из освещенной зоны вокзала, и достал сигарету.

Валерон подвел. Он и раньше, надо сказать, частенько вызывал к себе вопросы. Деятельный на словах, энергичный и заводной, он, едва возникала необходимость в содействии, в личном участии в делах других, часто сдувался. И сливался, как пена из посудомойки. К этому, наверное, и можно было бы уже привыкнуть. Однако поступки, совершенные в детстве или юности, давно позабытые и прощенные, взаимоувязанные с неустойчивым характером проходящего свое становление индивида, в более зрелом возрасте не могли уже не вызывать вопросов.

Оскорбляло и злило то, что сливался Валерон без всякого стеснения и без объяснения причин. Как ниндзя. Как чертов английский ниндзя, не прощаясь. Без звонка, без сообщения. Вот просто – нет его, и все тут. Значит, там, где он сейчас, быть важнее, нежели тут, где договаривались, где обещал быть. Неоднократные разговоры с ним на эту тему ни к чему не приводили. Все продолжалось, обращались к нему все реже, результативность его редкого участия также была неочевидна и низка.

Однако, почему–то именно сегодня, этим вечером, Андрей искренне надеялся на то, что друг детства не подведет. Потому что ему, Андрею, до зубовного скрежета нужно, чтобы он не подвел. Потому что чувствовал, что другого вечера может и не быть, не случиться. Окно возможностей уйдет, закроется, и тогда унылость его жизни вернется со всей окончательной очевидностью. Увы…

Кто–то довольно грубо ткнул его в локоть. Андрей повернулся. Рядом, широко расставив ноги в кроссовках, стояли двое, с напяленными на глаза вязаными шапочками–презервативами. В темноте блеснули зубы растянутых в ухмылках ртов. Первый был чуть выше и плечистей, второй стоял позади, несколько прикрытый локтем первого. Они чему–то радовались.

Андрей, не поворачиваясь к ним всем корпусом, молча протянул пачку сигарет, предвосхищая вопрос. Верзила широко осклабился, поворачиваясь к напарнику, мол, надо же какой сообразительный попался. Стоящий позади даже присел от разбиравшего смеха. Выглядело все это более чем подозрительно. Андрей напрягся, но руку с пачкой сигарет не убрал.

Первый снисходительно, по–хозяйски уверенно, достал сразу несколько штук, часть передал стоящему позади, две засунул под шапку. Разминая одну оставшуюся пальцами, всем своим видом показывал, что ожидает и дальнейшего уважения.

Андрей, заменив пачку сигарет на зажигалку, в готовности выставил руку вперед, ожидая, когда незваный незнакомец наклонится и поднесет сигарету. Незнакомец и наклонился, однако вместо прикуривания коротким поставленным ударом ткнул кулаком в живот, а потом согнувшегося в три погибели уложил на землю ударом локтем.

Лежа на припорошенном снегом тротуаре, Андрей истошно замычал, чувствуя, как сыплются новые остервенелые удары ног в живот, корпус и закрытую сведенными руками голову.

Били жестоко, зло, не сдерживая звериную силу. Андрей, собравшись в комок, прикрываясь наугад, с каждым ударом одновременно сам зверел и угасал. Пару раз ему удалось лягнуть кого–то из нападавших, попав в ногу и второй раз в живот. Наносимых ударов стало меньше, но сила их будто возросла. Понимая, что так долго не продержится, он, тем не менее, ничем пока не мог себе помочь. Следовало не допустить того единственного, угрожающего удара ботинком в голову, после которого уже точно ничто ему не поможет.

В момент, когда Андрей почувствовал, что нога заносится для того главного выверенного удара, и уже собрался пожертвовать рукой, сведенной около лица, что–то изменилось. Удара не последовало. Отползая в сторону и пытаясь осмотреться, Андрей зацепился взглядом за упавшую на застуженную землю фигуру. Он просто поскользнулся. И, ударившись затылком, тяжело приподнимался. Второй сидел поодаль, схватившись за живот и глухо ухая. Второй пока угрозы не представлял. Предпринимая такие же тяжелые попытки приподняться, Андрей, щурясь, старался по следам на земле определить, пошла ли у него кровь. Темные проплешины на снегу, сорванные катавшимся телом и сновавшими ногами, могли быть чем угодно, понять в темноте их происхождение было нереально. Утеревшись тыльной стороной ладони, Андрей осмотрел и ее. Кровь была, и много. И это привело в бешенство.