Олег Поляков – Теневая защита (страница 35)

Наверное, можно было сейчас сбросить возникшее оцепенение и вернуть себе обычную посадку после соскальзывания со стула. Но что-то в голосе ящера препятствовало выдоху. А Мирон и впрямь протянул руки к лицу Андрея, чем напомнил скорее образ смерти, нежели спасителя.

– Нет, это не будет торжественный ужин. Праздники они любят и периодически устраивают. Войны, революции, социальные волнения, эпидемии, как ты можешь догадаться, во многих случаях их рук дело. Тут они получают полный набор экзотических блюд наравне с огромными тазами оливье из страха, боли и тоски.

Но в этот раз все намного суровее.

Еще не выслушав прямой ответ, Андрей уже понял, что имеет ввиду Тот-который-Мирон. Похолодев всем телом, Андрей принялся озираться, словно ища помощи, любой поддержки, призывая свидетелей, что это все неправда. Так не может быть. В это не верилось. Надежда, она остается до последнего.

– Вот видишь. Ты, кажется, начал соображать. Да, на этот раз будет Жатва. Они … закрывают Проект…

Андрей внезапно понял, что его беспокоило весь этот монолог.

Осматриваясь, ища возможности объявить все происходящее сном, он, сначала периферией зрения, а теперь уже глядя себе почти под ноги, слева от стула, он увидел то, что беспокоило. И теперь внимательно следил за вращающейся солонкой. Которая продолжала вращаться в воздухе, рассыпая содержимое, даже не думая падать на пол. Эту маленькую спиральную галактику он мог убрать, ликвидировать одним движением руки. Но одновременно боролся с этим желанием, стараясь продлить всеми неправдами агонию почти разбившейся солонки как можно дольше…

Глава 14

Дежурка стояла на ушах. По коридору из конца в конец носились молодые пэпээсники, на ходу пытаясь вдеть себя в броники, поминутно цепляясь резиновыми дубинками за бесконечно открываемые двери, встречных несущихся сотрудников и обивая штукатурку стен на углах и поворотах. Растревоженный муравейник никак не мог прийти в стабильно выверенное состояние, характерное для унылой повседневности. Что-то постоянно мешало, добавляя новые порции хаоса в эту малопонятную круговерть.

Степан, уже на улице поняв, что происходит нечто из ряда вон, ускорился и, поднимаясь на второй этаж райотдела, по резким командам и окрикам начинал хмуро догадываться о причинах накаленной суеты.

В кабинете, едва он проник внутрь, его встретили вспыхнувшие жаждой мести глаза Катерины, тут же схватившей с края стола какую-то полежалую и помятую папку и метнувшую ее прямиком в лицо. Степан резко увернулся и, остановившись посреди кабинета, мельком бросив взгляд на разлетевшиеся по полу бумаги, крикнул ей:

– Да хорош! Чё взвилась-то?! Первый день замужем?!

Это было ошибкой, командой «фас!». Катерина схватила еще одну папку и также, с размахом, но злее, из-за спины, метнула рассыпающуюся стопку листов в своего бывшего, как это она уже для себя определила, напарника. Листы плотной стопкой ударили в стену за пригнувшимся Степаном и рухнули на пол.

– Блин, да заканчивай уже!. – Степан сам начинал накаляться. Поводов для выяснения отношений с Катей ранее не представлялось, но всегда можно их подыскать. Почему не теперь!?

– Кончать ты на диване будешь, шланга! – Катерина с грохотом отодвинула стул от стола и, поднявшись, угрожающе двинулась в сторону опешившего от ее решимости Степана. Нужно было как-то поскорее заканчивать эту свару, но не понятно было как. Степан уж точно никогда бы не подумал, не ожидал увидеть милую, славную Катеньку Славную в таком бешенном, уродующем ее привлекательное личико, состоянии. А главное – для этого не было никаких причин. По мнению самого Степана. О чем он ей, перемежая разумные доводы и пояснения редкими и распространенными матами, тут же и сообщил. Без их связующей и убедительной силы сейчас никак не получалось. Да уже и не моглось. Усевшись за свой стол, он с опаской наблюдал за ее медленным приближением. Катерина остановилась перед столом Степана, уперлась расставленными руками в столешницу и, сверля взглядом, чеканя слова прошипела.

– Да мне посрать, почему. Из-за чего. Из-за кого! И от кого! Забирай свои сраные дела и хоть подотрись ими! Но чтобы их на моем столе не было! Скажешь пауку, что жить без них не можешь, дышать не умеешь, спать не понимаешь как! Что родил ты их и сдохнешь тоже с ними! – понизив еще на пол-тона свой тяжелый шепот, она закончила – и что Катя Славная отдавать тебе их не хотела, в силу приказа веря, но ты силой отобрал! Понял меня, Степашка?!

Последнее уж совсем никак не помещалось в светлый образ Катеньки, но Степан ошалело молчал, глядя на нее со своего стула снизу вверх, и периодически моргал. Потом, не отрывая от нее взгляда, поднялся, потыкал пальцем сначала в нее, потом покрутил им, имитируя что-то вроде вихря или воронки, и, ударив дверью, вышел.

Едва не сбитый с ног пронесшимся водителем, уже в раздражении, забывшись, Степан направился в курилку внутреннего двора. Едва приоткрыв дверь во внутренний двор, Степан заметил, что заключенное в бетон и окна пространство плаца было заполнено личным составом РОВД под завязку. Чрезмерное многолюдье объяснялось, скорее всего, прибытием усилений из других подразделений города. Вся коридорная кутерьма была в одно мгновение выплеснута в заключенный четырьмя стенами квадрат внутреннего пространства, построена в две шеренги и обложена трехэтажным матом. Стоявшие периодически понуро пинали невыметаемые по причине давней ветхости асфальта камешки под ногами, получая взамен от распалившегося Корнейчука незаменимые советы по наиболее оптимальному размещению и помещению ног в теле человека.

Притихшая наконец, замершая в кривоватых шеренгах толпа наливалась беспокойством иного рода. Не паническим, бесконтрольным, в отсутствие организации и понимания происходящего. С каждым новым словом, произнесенным Корнейчуком перед строем, за ним, поверх него, вырастал наливающийся силой и мускулами призрак противостоящей беды. Зла, именуемого массовыми волнениями. Народными выступлениями. Беспорядками. И приводимые пауком последние актуальные данные все глубже, и крепче затрамбовывали в горла стоящих несглатываемые ожидания опасности.

– Улицы Красная и Стахановская за Сёминым. Сёмин, к тебе на- направят два КАМАЗа на-, твоя задача до их прибытия не допустить перемещения с внешней стороны внутрь на-. Что за стороны понятн на-?! Или расшифровать на-?!

Получив кивок кого-то в строю, … переместился правее и остановившись, вперив в строй два пальца пистолетом, продолжил.

– Твоя задача, Рядеев, автовокзал. Вам троим там помощь не потребуется. Задача на- – не допустить прибытия и разгрузки автобусов, не принадлежащих ПАТП. Проверяете каждый въезжающий на-, если видите, что пассажиры все как на подбор – он провел ладонью по своим волосам – разворачиваете водителя и даете ему пятнадцать минут на то, чтобы покинуть город на- в том же составе пассажирском, что и на въезде. Иначе … – он запнулся, кашлянул – иначе сами думайте на-, чем грозить и какими карами стращать. Но чтобы на- никакие боевики с области не влились в ряды митингующих. Это понятно, на- ?!

Рядеев, стоящий за спинами первой шеренги, что-то невнятное промычал, что Корнейчука вмиг вывело из себя. Именуя по матери и поминая всех святых, паук громогласно и многословно, наиболее доходчивым образом разъяснил стоящую перед Рядеевым и его сотоварищами задачу, упоминая ежеминутно его мужские недопричиндалы, чрезмерно высокую интонацию врожденного голоса и катастрофически низкую любовь к родине.

Степан, стоя за приоткрытой в щелку железной дверью, наблюдая за происходящим, уже догадывался, что сейчас Корнейчуку будет не до него, и не до его соображений. Однако справедливо полагая, что недвусмысленно важное задание с него самого пока что никто не снимал, нет необходимости попадаться на глаза пауку и пытаться демонстрировать текущую исполнительность. Ситуация разворачивалась таким образом, что приходилось полагаться только на свои собственные силы. Степан развернулся и поспешно покинул здание райотдела, походя кивнув не обратившему на него внимания дежурному, кричавшему что-то в телефонную трубку.

Стоявший у двери снаружи автоматчик беспокойно осматривал улицу в обе стороны, более многолюдную чем обычно. Люди стекались куда-то в известное им одним место, шагая более торопливо, чем обычно. Под старыми нависающими над дорогой тополями непривычно зияли бреши свободных парковочных мест. Даже вороны, извечно встречающие своим карканьем с деревьев, куда-то самоустранились.

Степан задержался на ступенях.

– Где балаган-то весь? – обратился он к молодому автоматчику, делая вид равнодушного бывалого старого опера.

– Вроде в сквере, на Лесопарковой. – парень кивнул неопределенно и поправил висящий на груди автомат.

Иначе и быть не могло. Этот сквер давно использовался для любых массовых мероприятий, как официального толка, так и для сборищ разного рода левых, мигрантов, либералов и просто маргиналов. Подступившие из мусора минувших лет и привнесенного из-за бугра пепла надежд времена порождали кривые и порочные реакции. На всё. На действия и бездействие, на решения и их отсутствие. Даже на чистый воздух. Потому что запланированная на комбинате реконструкция очистительных сооружений ожидаемо отправляла в вынужденные отпуска несколько сотен, а то и тысяч работников. Значит, несколько сот или тысяч семей лишались прежнего уровня доходов своих кормильцев, а значит летели к чертям планы на летний отдых, кредитные обязательства, покупки новых стиралок и зимней обуви. Претензии к миру и окружающей действительности просто получали овеществленное обоснование. И любой повод к выплескиванию накопившегося неудовольствия воспринимался как команда к активному действию. Что явилось поводом к нынешним беспорядкам пока было непонятно. Однако выяснить это было необходимо как можно скорее. Потому что устранение последствий без купирования первопричин зачастую не приводило к разрешению ситуаций по существу. Лишь загоняло проблему в тень, позволяя ей там гнить, набухать и готовиться к следующему прорыву.