Олег Поляков – Теневая защита (страница 30)

Дождавшись вечерних сумерек, когда требовалось уже бежать на свои каждодневные трудовые повинности, Лизавета помогала Вартану собрать и упаковать скопившийся мусор и оттащить мешок к ближайшему мусорному баку. Такой импровизированный симбиоз устраивал обоих. До поры…

Походив из стороны в сторону, размяв немного ноги, потянувшись, Лиза поставила чайник на верхнюю варочную плиту буржуйки, и выглянула в окно. Предрассветные сумерки неохотно проявили занесенную снегом дорожку к дому, дальше, за заборчиком, мгла не позволяла что-либо рассмотреть. Вдалеке, в рыжем свете фонарного столба на углу переулка какой-то мужик суетился возле своей престарелой ласточки, пытаясь ее оживить и насилуя подуставший на морозе такой же немолодой аккумулятор. От окна сквозило холодом и ненастьем. Однако этот дом, этот маленький клочок мироздания, подаренный ей судьбой, принадлежащий только ей одной, который не нужно было ни с кем делить, позволял ей жить, самой. Не замерзнувшей на улице, не выдавленной из провонявшей бомжами ночлежки. Свой, никому другому недоступный, капсюльный, мирок.

Лизавета присела за стол и опустила лицо в растопыренные ладони. Замерла так, прислушиваясь к звукам старого дома. Плакать и рыдать не хотелось. Выплакала уже своё за столько-то лет. Сначала в интернате, после периодических побоищ со сверстниками по пустяковым поводам. Потом, там же, по случаю удочерения других девчонок новыми семьями. Затем по окончании школы, когда ее, всеми фибрами души сопротивлявшуюся такой внезапной и нежеланной свободе, вытолкали на улицу, поскольку время ее нахождения в интернате подошло к закономерному концу. Да что там. Поводов для слез судьба подкидывала предостаточно. Сначала они сами просились наружу. Потом, научившись закрывать свои эмоции под стальными дверями на амбарный замок, слезы выплескивались лишь ночью, в подушку, в беззвучных содроганиях и невидимых стенаниях. Теперь же, спустя вечность и один день после осознания своего сиротского существования в мире жестокости, зла и одиночества, Лизка уже лишилась этого дара. Слезы отныне не помогали справиться с печалью, тревогой. Огрубев душой, она, словно иссохшее русло реки, встречала дни своего существования лишь ступором. Молчаливым отрешенным оцепенением. Блокируя себя от растворения, от дезинтеграции на атомы. От сгорания в адском пекле ненависти и гнева. Ко всему, всем и к себе в том числе.

Каждый раз, когда жизнь предлагала ей новый поворот к лучшему, высвечивая какие-то, пусть, незначительные, но вселяющие новые надежды перспективы, следом наносился остервенелый по своей жестокости удар, разрушавший призрачные мосты, переправы и сверкавшие светом в конце тоннели. Рушилось не только осязаемое завтра, но и доступное в мечтах послезавтра. Настолько неизбежным был такой установленный порядок вещей, что Лизка уже боялась поводов для радости. Словно кто-то, незримый, равнодушный и беспощадный, не позволяя ей выбраться из вечного порочного круга, готовил ее жизнь к чему-то. Сопровождал, следил и всякий раз укладывал на прокрустово ложе. Заставляя ее раз за разом, цепляясь за блекнущие проблески надежд, продолжать свое похожее на призрака существование.

Поначалу это казалось страшным. Глубоко мрачным и печальным. Позднее, с выработкой иммунитета, все вычерченные пики в этой диаграмме ее жизни пообрезались, померкли, и стало просто неимоверно всё равно. Пусто. Ровно. Мглисто.

До вчерашнего дня.

Вчера она лишилась не только работы. Она утратила выработанный годами рефлекс, построенный на многократно исхоженной, исследованной, использованной модели реальности. Где есть она, вопросы, требующие решения, и алгоритмы, позволяющие эти вопросы снять. Потому что в определении своего места в жизни, своего окружения, она всегда рассчитывала только на себя. Она всегда была одна, сама по себе, без никого.

А теперь…

А теперь все кардинально изменилось.

Неделю назад она почувствовала шевеление в себе новой жизни. И данное обстоятельство ее, наперекор природе, не обрадовало, а ужаснуло. Пришло осознание, что та глупая минутная слабость, абсолютно неоправданная доверчивость, сломали ее, разрушили ее жизнь окончательно. Вартановы шавермы не прошли бесследно. И слушая его нескончаемые хохмы под щекочущий ноздри запах жареного мяса и взрывающий мозг космический вкус неземной шавермы она, сама не заметив, попала под его коварное обаяние. А сейчас…

А сейчас уже поздно что-либо предпринимать. Потому как опытная в таких вопросах Михална из торговых сырных рядов Центрального рынка, вытирая руки о клетчатый передник, авторитетно пояснила, что вопрос с избавлением закрыт. Теперь только радость материнства и хлопоты-заботы по кормлению вякающего свертка. Михална все это сказала беззлобно, без какого-то негатива, просто потому что так заведено, так положено природой. Не представляя, что своими скупыми наставлениями выбивала табуретку из-под ног мысленно бьющейся в судорогах сироты.

Этим утром, проснувшись и еще не открывая глаз, прислушиваясь к скрипам старого домишки и к себе, Лиза вдруг осознала, что чувствует она себя сегодня абсолютно спокойной. Не чувствительной ни к запаху угольной гари, ни к подступающему холоду, ни к вечно полуголодному животу. И чувство тревоги, сожаления, напряжения исчезли без следа. Просто ровное ничто в душе. Состояние народившегося искусственного интеллекта. Осознающего себя как цельного, отделенного от остального мира юнита, наделенного сознанием и лишенного каких-либо желаний, предпочтений и страданий. Кукла, снабженная органами чувств.

Было даже хорошо. Как-то уверенно, спокойно, легко. Непривычно.

После нескольких ночей ужаса в томительных размышлениях о наступающем и полном неизвестности завтра, к которому она оказалась совсем не готова. Ни морально, ни физически. Оказаться в положении абсолютной слабости, в условиях, когда ответственность приходится брать не только за себя, но и за будущее малыша… И в полном понимании того, что выкормить его в одиночку ей не удастся. Как бы ни складывались звезды, ни светила звезда удачи, но обречь на страдания теперь еще и своего ребенка она уже не могла. Мир не принял ее, он отталкивает и ее ребенка. Миру они не нужны, и такой мир не нужен ей.

Оторвав лицо от немного закоченевших пальцев, Лизавета, закрыв глаза, подняв лицо вверх, медленно вдохнула полной грудью, задержала дыхание, также медленно выдохнула. Повторила. И еще раз. Затем привстала и осмотрела потолок. Вид потолка ее несколько озадачил. Тогда она принялась осматривать все вокруг, пытаясь что-то для себя определить, словно была впервые в этой комнате.

Наконец, взгляд ее остановился на входной двери в комнату, слегка просевшей с годами. Верхний навес, устав бороться с гравитацией, отклячил дверное полотно, образовав неровную, расходящуюся к верху брешь между дверью и притолокой.

Ощущая себя уже вполне свершившейся сомнамбулой, Лизавета направилась к сундуку, с усилием откинула тяжелую крышку и, покопавшись, выудила тонкий облупившийся местами поясок. Такими поясками, лакированными и цветастыми, девчонки в интернате на танцевальных вечерах перехватывали в талиях свои нехитрые платьица. Этот ей достался по случаю, уже и не вспомнить при каких обстоятельствах.

Несмотря на облупившуюся местами краску, поясок выглядел вполне крепким и надёжным. Лизка его даже понюхала. Ощутив слабые сладковатые отголоски детских ягодных духов, зажмурилась и замерла. Запах далеких и забытых простых радостей, громкой волнующей музыки, беспричинного веселья и полного стаканчика вкуснейшей и редкой колы.

Ремешок лежал на ладони, вопросительно изогнувшись и не понимая цели своего извлечения на свет.

Лиза развернулась и, не опуская рук, почти торжественно подступилась к двери. Поразмыслив, скинула с себя на пол заношенный пуховик, а следом и толстую вязаную бардово-серую кофту.

Застегнув ремешок на крайнюю дырочку, она зацепила его за выступающий верхний дверной навес. Подёргала. Затем, привстав на цыпочки, просунула внутрь пояска голову, провернулась вокруг своей оси. И, с не сходящей с лица улыбкой, ослабила ноги, позволив себе мягко опуститься и повиснуть головой в натянувшемся пояске.

Чайник, стоявший на буржуйке, уже начал закипать, когда струя вырвавшегося из носика пара сначала неуверенно, а спустя мгновение отчетливо стала закручиваться в плотную и четко структурированную спираль. В комнате повеяло леденящим холодом, огонь в буржуйке забился в судорожных всполохах, вторя нарастающим вибрациям пола и ступенчато уплотняющейся атмосферы внутри дома. Увеличившаяся плотность воздуха снизила его прозрачность, резкие грани мебели и абрисы окон потеряли четкость и резкость. Старый сундук заскрипел и принялся пощелкивать, растрескиваясь и расползаясь.

Вторя конвульсиям свисающего в ременной петле изгибающегося тела над сундуком проявилось сгустившееся непрозрачное марево, бесформенно повисшее над раскрытым нутром и продолжая постоянные трансформации и разбухая на глазах. Возникшая на мгновение тишина разлетелась осколками под тяжелым низкочастотным вибрирующим эхом. Дом встряхнуло, стены пошли мелкими трещинами. С потока на пол посыпалась грязно-угольная побелка. Вибрирующий гул перетек в спазмирующие звуки уходящего куда-то в глубину громового раската, звучащего в обратном порядке.