Олег Поляков – Теневая защита (страница 29)

Глава 11

Жизнь протекает не в спокойствии и размеренности. Бывают взлеты и падения, удачи и потери. Не без того, иначе какая ж это жизнь. Так, компьютерная симуляция, не самая удачная. Да и как можно было бы понять, что вчера было хуже, а завтра ожидается просто космос. Сравнение, только оно помогает отличить негатив от праздничного конфетти. Только эмпатия способна привести к какому-то знаменателю. Говорят же, что жизнь состоит из черных и белых полос. Мол, белых больше, они шире, они доминируют на карте. А черные… Что ж, черная полоса как маленькое неизбежное зло. Через которое остается лишь переступить. Пережить. В крайнем случае нужно лишь на время замереть, дождаться, преодолеть, найти в себе силы выбраться из очередной задницы и быть готовым к новым ярким зарницам. К зарождающемуся, слепящему чистотой и радостью, новому светлому дню. К следующему «Завтра», несущему свежую порцию радости, великолепия и счастья. Враньё!

Придумавший эту чушь должен гореть в аду! Сейчас. Отныне и вовеки. Ничего такого от этого зажравшегося мира ждать не приходится.

Вернее, радость утра дарована не всем. Кто-то, вставая с полыхающим в зените солнцем с теплой, пахнущей примешанными луговыми травами постели, тянется к наполняющему пространство спальни свежесмолотому кофе. Пролистывая на смартфоне со Сваровски намеченный задолго график рабочих встреч прислушивается к себе – а нет ли поводов для недовольства и раздражения. Досады от неверного начала дня.

И кофе, показавшийся вначале чудесным феем пробуждения, с новым глотком становится все горше, теряя терпкость и аромат. И ветер за окном старательно стаскивает со своих мест вчерашние умиротворенность и беспечность. И телефонный звонок выводит из себя. Не важно, что ты кому-то нужен, кому-то понадобился. Кто-то смог дозвониться, обмолвиться словом.

Ну а кому-то, продрогшему, пропахшему копотью и сажей, разбуженному холодом и сведенным с вечера пустым желудком, приходится каждое утро сражаться вновь и вновь с самим собой. С кислым подвешенным воздухом, с подступающим рывками рассветом, приникшем в готовности к броску, с намерением навалиться новым ворохом проблем. И наплевать. Вчера их было так много, и так густо ими был посыпан предыдущий день, месяц, год, что одной больше, одной меньше… Лишь только затравленный, заглушенный темными мрачными мыслями взгляд из-под лохматой не чесанной шевелюры еще временами вспыхивает, тяжелея и меняя цвет в ответ на глухие позывы боли…

Болело все, везде и сразу. От холода, от провисшей и неудобной кровати, от анемии мышц. Боль, временами утихая, скручивалась в тугой комок, тускнела от обилия, перетекала по жилам, но всегда возвращалась. Её было много, разной, но уже давно неотступной и привычной до слез. Боль даже помогала. Вынуждая ворочаться, подыматься, закидывать в зев затухающей буржуйки новую порцию антрацита, раздобытого в небрежных россыпях на путях железнодорожной станции. Поиск и притаскивание угля со станции в дом с наступлением холодов становилось едва ли не самой главной и насущной необходимостью. Без еды еще можно было обходиться какое-то время, без тепла заскорузлая жизнь подвисала на тонкой, рискующей ежечасно оборваться, нити.

Еще лежа, поскрипев просаженными кроватными пружинами, запахнув как можно туже полы некогда стильного и вздутого пуховика, Лизавета приподнялась, с помощью локтя утвердилась вертикально на кровати и уткнулась подбородком в ворот. Затем принялась дышать себе под кофту, пытаясь немного отогреться.

Печь стояла еще теплая, даже горячая, хороший угольный кусок мог давать жар полсуток к ряду. Но к утру все же тепла уже явно недоставало. Вездесущие сквозняки, прорехи в притолоке и холодный не утепленный пол выстуживали комнату практически мгновенно.

Разгибаться и подниматься с кровати было непростым занятием. Затекшее после ночи тело ныло и требовало оставить его в покое. Прямо сейчас. И навсегда. Чтобы не пересчитывать мысленно вчерашние болячки, отзывающиеся хором и поодиночке в любой попытке изменить положение тела. Но именно эти ноющие и стреляющие спазмы становились теми единственными мотиваторами, заставлявшими сделать шаг, наклон, бросок в горнило печи нового пыльного куска. А потом уже и передвинуть закопченую тушку чайника к огню, долить воды, и сжавшись, ждать возможности заварить чай в веселом оранжевом заварнике.

Продолжая кутаться в ворох одежд, Лиза медленно переводила взгляд из угла в угол жилища, пытаясь собраться и с мыслями, и с силами.

Нет, Лизавета не была ни бомжом, ни алкоголиком, ни просто асоциальным элементом. Напротив, она старалась. Всегда и изо всех сил. Пыталась обустроиться, наладить свой быт, что-то изменить к лучшему. Как могла. Но, не имея перед глазами примеров, не получив наставлений и советов матери, не приняв в себя семейные традиции, не имея объекта для заботы под рукой, ей сложно было выстроить свою жизнь так, как это могло бы быть в иных обстоятельствах. И всё же она пыталась.

Вчерашний день, промелькнувший как мгновение, вместе с первым снегом, слабой поземкой и уже неслабым морозцем, давил тяжестью и какой-то особенной безысходностью. Вчера она осталась без работы. Да какой там работы. Так… Ей позволялось за гроши мыть полы в паре магазинов на перекрестке, деньги хозяин обоих отдавал сразу, за смену, что позволяло ей производить хотя бы ближайшее планирование и даже откладывать крохи на черный день. И еще поломоить в столовке двумя кварталами дальше по проспекту. На жизнь хватало, приятным бонусом служили довески из столовой, когда горячее, а когда и нарезки после банкетов. Теперь осталась лишь столовка. И если с питанием пока еще можно было протянуть, то с покупкой зимней обуви можно было окончательно забыть.

Лизавета шмыгнула носом, и, закашлявшись, заставила себя подняться.

Нехитрый скарб жилой комнаты составляли, помимо кровати и чугунной буржуйки, дышащей угаром в упершуюся в вентиляцию трубу, стол с двумя стульями, какое-то подобие серванта с кухонными и прочими мелочами, еще старый понурый и продавленный пуфик, вешалка у двери и сундук. Сундук был самым важным в этом нехитром перечне. Деревянный, перекрашенный множество раз, внушительных размеров ящик с громоздкой откидной на кованых петлях крышкой, этот мебельный мастодонт принадлежал этому дому ровно также, как встречающий сыростью подвал или поеденные древоточцем стропила крыши. Он и стоял на своем месте несдвинутым за многие годы. Пол был докрашен ровно до его деревянных стенок. За ним же в темной и пыльной прорехе у стены скопились уже поколения ссохшихся пауков, чье генеалогическое древо вело свои истоки с времен пра-пра-владельцев этого дома. Закопченый временем и угольной пылью потолок, худосочные, но бережно штопанные занавески на окнах, аккуратный половичок при входе. Несмотря на убогость и нищету, пол был наново выкрашен минувшим летом, выметался каждый день, занавески периодически стирались, правда, в теплое время года, а половичок ждал каждый год снега, что быть выбитым и просвеженным. В прихожей стоял еще старенький, тарахтевший как дизельэлектроход холодильник, не доставлявший хлопот и продолжавший, невзирая на триасовую ветхость, усердно хранить доверяемые его нутру нехитрые припасы.

Жизнь от рассвета до заката диктовала свои правила быта. Подъем, возвращение к жизни, неслышимые мольбы к тому, кто за все в ответе, потуги по приведению в чувство халупного мирка, попытки завтрака, добыча дарующего тепло топлива, халтуры на рынке, вечерние рабочие смены, одинокий ужин принесенными столовскими дарами и отход в небытие.

Иногда существование все же бывало чуточку приветливее. До наступления холодов, которые обычно заявлялись к ноябрю, дни разрастались также парками и скверами, где изредка удавалось поднять рублик-другой за уборку мусора и метение аллей вместо заболевших или запивших дворников. Случалось, центральная набережная реки принимала ее, суля редкие, но такие памятные подачки от уличных шавермщиков или хотдогеров.

Лиза в свои двадцать четыре выглядела едва ли на совершеннолетнюю. Кейтмосовкое телосложение да избыточная худоба вызывали к ней повышенное внимание окружающих и желание как-то, хотя бы мелочью, но поучаствовать в ее судьбе. Вот в конце лета и поучаствовали…

Вартан выделялся из себе подобных уличных торговцев вполне искренней доброжелательностью, юмором и внимательностью. Так что даже голодный и ко всему подозрительный зверек Лизавета прониклась. Отозвалась на дарящего просто так тепло общения и заботу чужого человека, ничего не требующего взамен. Легко преодолев недоверие к бровастому и вихрастому южанину, с готовностью принимала от него завернутые в горячий хрустящий лаваш шавермы, благодарно выдавливала ответную улыбку и усаживалась неподалеку, наслаждаясь подаренным чудом. Медленно погружаясь в эйфорию сытости и вкуса, она внимательно продолжала слушать шутки и каламбуры, извергаемые Вартаном в неимоверных количествах. Над некоторыми хотелось даже посмеяться. Густой и вызывавший мысленные судороги запах жареного мяса действовал на Лизку гипнотически. И даже если бы шутки были вовсе не смешные, а всученная в обе ладони горячая шаурма случалась отнюдь не так часто, как бывало, Лизавета все равно приходила бы сюда. Просто чтобы понаслаждаться иллюзиями. Но каждая шаверма когда-то заканчивалась, и вместе с отправленной в урну скомканной бумажной упаковкой улетучивались и проблески какого-то теплого комфорта. Чернота полосы возвращалась. Стоило лишь обернуться, и становилось понятно, что эта тянущая вниз жизнь никуда от нее не делась.