Олег Поляков – Теневая защита (страница 21)

Мать…

Что-то изменилось.

В грудь проник ещё не ясный, но вполне уже осязаемый холодок. Как при неотвратимой необходимости, придя домой после школьных уроков, сообщить матери о полученной двойке. Это чувство остаётся с каждым навсегда. Трансформируясь, истончаясь, утрачивая густоту эмоционального окраса, тем не менее, при желании прекрасно вызываемое к жизни восставшими из далекого прошлого воспоминаниями.

Комок в солнечном сплетении не желал самоустраняться, а только лишь рос, тяжелел и захватывал всё больше тощей подростковой грудины.

Андрей, замерев на месте, склонив голову чуть набок, прислушавшись к себе, тягуче коснулся проникшего в него мрачного воспоминания. Захваченный врасплох, он просто неспешно оседал в толщу воды, в надежде уловить отсутствующие звуки с той стороны, куда уводила тропка от воды. Со стороны деревни. А тогда, много дет назад звук был. И он должен был уже нарастать, и Андрей задрожал, боясь услышать его снова. И, стреноженный поглотившим его ноги оцепенением, повалился, погружаясь под воду. Так и не ощущая её влажной холодности, упругости. Просто устраняя себя из верхнего мира, переползая в нижний, еще более немой, глухой и бесцветный.

Что-то со щелчком раскрылось, вновь появились реакции от органов чувств, и Андрей шагнул из эфемерного небытия на каменную кладку тротуара. Свеженаметенный снег порывами ветра был сдут к краям дорожки. Мерзлость воздуха похрустывала кристальной чистоты запахом. Так пах ноябрь. Без выхлопных газов, без табачного дыма, без «лисьего хвоста» комбината. Только чистейший, свежевыжатый кислород. Бери трубочку и запивайся им вдоволь.

Уже нехило смеркалось. Появившиеся редкие огни в окнах серой трехэтажной общаги, выходившей парадным входом в сторону кладбища, робко теплили и согревали мыслями о домашнем, пусть и убогоньком, уюте.

Вдали прозвенел переливами трамвай, отгоняя кого-то от рельсового пути. Город готовился вновь погружаться в ночной и мрачный, почти зимний, стасис.

Развернувшись, Андрей, не особо разбирая пути и не задумываясь, быстрым шагом, кутая шею и подбородок в приподнятый воротник, направился прямиком в сторону кладбища.

Стылость и зябкость первого морозного в этом году вечера резонировала, усиливалась в этом пьяном лесу покосившихся надгробий. Было много более старых, каменных. Встречались и свежие, металлические кресты и конусы, а иногда и совсем новые стелы из черной мраморной крошки.

Довольно быстро преодолев частые ограды и заросли одичавшего кустарника, Андрей подобрался к одной из таких.

Надгробие несло на себе лик молодой, красивой и улыбающейся женщины, задорно всматривающейся в объектив фотографа. Её белые ровные зубы, с невероятным успехом переданный художником блеск в живых глазах, её развевающиеся на ветру волосы передавали состояние безграничного счастья в моменте. В моменте, когда всё самое жуткое, бессмысленное и отягощённое чернотой осознания близости конца еще не было даже спланировано Вселенной. Не имело смысла, не давало права на существование.

Во взгляде отсутствовало понимание катастрофы, невысказанной боли, не выраженного хотя бы одними веками зова о помощи. Ничего, из того, что вставало каждый раз перед внутренним взором Андрея, еще не было. Только жизнь. Взрыв, вспышка, импульс жизни!

Андрей, выстояв положенную, как ему казалось, минуту, осторожно присел на пристроенную рядом кладбищенскую скамейку. Ухохлился. Уставившись в лицо смеющейся матери, ощутил болючий, колкий и леденящий комок в горле. Попытался его как-то продавить внутрь, в себя, но не смог справиться. Выдохнул первое, скомканное, скупое и беззвучное рыдание, второе, и, заливаясь непрошенными слезами, подавился гортанными спазмами. Кренясь и раскачиваясь, он всё мучительнее выдавливал из себя всю накопившуюся боль. Всю тяжесть несомого внутри ужаса – утраты, одиночества, крушения надежд. Вытаскивая, выдирая из глотки бесконечными фалдами километры жалости к себе. Выдыхая смрад тухлых самооправданий, выплёвывая слизь претензий ко всему миру, выхаркивая сгустки подлых и гнусных оскорблений, однажды высказанных людям, которые их не заслужили, он продолжал и продолжал сжиматься. Сползая коленями в снежные комья, уперся лбом в ледяной холод гранита, и, подвывая и шипя, раз за разом ударялся в полированный камень, как изгоняющий демона шаман.

Сколько продолжался этот внезапный акт экзорцизма, Андрей не знал.

Очнувшись от пронизывающего холода лежащим поверх могильного холма, он с трудом разлепил глаза, схваченные замерзшими на морозе слезами.

Всё также был стылый ноябрьский вечер, светила, временами погружаясь в набегающие тучи, луна, также вокруг молча наблюдали за ним каменные надгробия, впитывая тепло его дыхания и отдавая стылый мрак забвения.

Сведенными холодом ногами Андрей пытался упереться в заснеженную землю, чтобы приподняться и ухватиться за скамейку. Однако после третьей попытки стало очевидно, что прежним порядком занять вертикальное положение не удастся, слишком он замерз и больно сведены холодом мышцы. Улыбка матери на камне всё также светилась счастьем и презрением к невзгодам, еще только ожидавшим впереди. Но Андрей теперь чувствовал, что он не брошен. Не забыт. Не истлел в диванных похмельных конвульсиях. И все события, что вспоминаются сейчас, происшедшие с ним до ухода самого близкого человека есть череда ступеней. Шаги, приведшие его не к краю, не к обрыву жизни. Напротив. Именно сейчас, вот тут, среди стылого бетона и железных крестов погоста он начинает дышать. Он видит, чувствует, он наконец знает! Он не уверен еще на все сто процентов, что путь, открывшийся ему, это его путь. Но уже есть выбор. Не просто выбор между Да или Нет. Выбор между «сейчас» и «прежде чем». Вот второй вариант, обрисовавшийся сию минуту, и показался более приемлемым, правильным. Еще не осознанным вы полной мере, но подсознанием уже выделенным в приоритетные задачи.

Всё еще находясь на четвереньках и продолжая возиться в бесплодных попытках подняться, Андрей затылком почувствовал уходящую в никуда засасывающую бездну. Успев лишь набрать полную грудь колющего лёгкие морозного воздуха, он отпустил незримые поручни, распрямился и позволил исторгнуть себя с кладбища. Спиной назад он мгновенно был выдернут с грязного измусоленного пятачка у надгробия и ухнул в бесшумно схлопнувшемся прямоугольнике в бездонную черноту…

… Гравий, смешанный с льдистым снегом, хрустел где-то под ногами в кромешной темноте. Подняв глаза и оторвав подбородок от хранившего последнее тепло воротника свитшота, Андрей с удивлением осмотрелся. Вокруг не было ни души. Справа и слева тянулись сколько хватало взгляда покинутые до весны поля, перечеркнутые лесополосами. Сзади виднелись скрадываемые снежной дымкой огни железнодорожного депо и городских окраин. Вперед убегала бесконечно длинная одноколейная железка, терявшаяся в окружавшей тьме. Ноги размеренно наступали на давно не обновляемые шпалы, где-то уже превратившиеся в труху, где-то мёртвой хваткой пока ещё удерживающие такие же тронутые ржавчиной рельсы.

Этим направлением железнодорожной ветки давно уже не пользовались в прежних масштабах. Если маневровые тепловозы и заглядывали сюда изредка, то только лишь с целью поджога подступающей вплотную к путям высокой сорной травы. Случалось, какие-то насыпные вагоны в количестве двух-трех штук оттаскивали куда-то в том направлении, или, наоборот, с короткими присвистываниямием возвращали их в депо. Остальное время стальные пути молча и скорбно погружались вместе с насыпью в лоно прорезаемых лугов, источая стойкие ароматы дизельного топлива и масел, напоминая в малохоженых краях и близости цивилизации.

Звякавшие время от времени гравийные осколки о стальную струну путей создавали сейчас единственное опознаваемое напоминание реальности происходящего, осязаемости этого странного застывшего холодом мира, давая возможность разорвать мёртвую противоестественную тишину.

Андрей шёл, слабо представляя себе, как он оказался на этой железке, поздним вечером, в одиночестве, мерно вышагивающим, словно знал, куда направлен его путь. Память лишь слабо подсказывала, что вообще всё связанное с этим вечером, из ряда вон странно. Какие-то обрывки совсем недавних воспоминаний, какого-то ощущения неземного тепла, комфорта, даже отголоски давно забытого чувства счастья. Того самого, что случается здесь и сейчас, недолговечно, но одновременно с мимолётностью особо ценно. Были отголоски недопонятого разговора. Фразы цеплялись, перемешивались с комментариями, путались с внутренним монологом и, искря задавленными эмоциями, сыпались сквозь сознание. Оставляя лишь после себя тихий говорок последствий. Что-то о нём, его прошлом. Какие-то ненавязчивые попытки взглянуть на себя со стороны, непредвзято, сквозь светофильтр эмпатии, полезности. Погружающиеся в его нутро, словно щупальца, осторожные и деликатные вопросы, выуживающие на поверхность обиды, наветы, всё, что окружало его с самого детства.

Он шёл, периодически осматриваясь и оборачиваясь, уже подспудно понимая, что ждёт его впереди. Нет, ничего масштабного и сверхъестественного. Более того, и вовсе уж было непонятно, для чего его направили сюда. Что даст ему это невменяемое ночное путешествие в глухой и отдаленный пригород.