Олег Поляков – Теневая защита (страница 2)
Удары тут же прекратились. На мгновение за дверью стихло. Однако по внезапно возросшей истерике Лиды Андрей понял, что начиналась вторая часть Марлезонского балета, не сулившая ничего светлого и доброго. Андрей инстинктивно, на автопилоте успел перевалиться через спинку дивана, рухнуть кулем на пол, втиснуться между диваном и стеной, и закрыть голову руками. Оглушительно рвануло и немалая часть двери, пролетев над хохолком, врезалась в стену и осыпалась щепками на замершую в позе эмбриона фигуру за диваном. Что-то больно вонзилось Андрею в ухо.
Сквозь звон в ушах и приступы головной боли донеслись басовитые психованные выкрики, звон разлетающегося вдребезги стекла, и затем чудовищный на фоне похмельного синдрома удар в висок погасил сознание.
Вторично приходить в себя судорожно и категорически не хотелось. Что-то упрямо подсказывало, что этого делать не стоило. Что служило причиной этому было неясно, однако проступающая местами боль в руках, ногах, рёбрах и виске давала понять – парень, ты попал! Очень уж много боли, нестерпимой и парализующей.
Медленно и неуверенно выныривая из мрачной глубины небытия, Андрей старался купировать боль и восстановить утраченный контроль над телом. Удавалось это, прямо скажем, хреново. Стиснув хрустящие опилками зубы, подтягивая под себя ноги и стараясь расшевелить онемевшие руки, он изо всех сил параллельно делал тщетные попытки вернуть владение телом, ситуацией и окружающим пространством.
Попытки прокачать эхо ментального поля, биолоцировать находящихся рядом при малейшем напряжении грозили тут же обвалить сознание в повторное обморочное пике. Топкий кисель из заунывного гула, зловонного привкуса перегара, тремора пальцев и болевого синдрома глушил все попытки достойного вникания в сложившееся положение.
Андрей на время прекратил свои слабые потуги оценить обстановку на ощупь, и вернулся к возможностям стандартных органов чувств. Медленно, с опаской, разлепил залитые кровью глаза. На языке, помимо опилок, ощущался железистый привкус, но зубы при первой инвентаризации языком были на месте. Удар пришелся в висок, что спасло от бубна стоматолога и мантр с банковской картой. Пока… Картинка проявилась мутной, но явно стереоскопической. Это, несомненно, радовало. Выходило, что убивать намерения не было. Просто выпускали пар. Им всего лишь мешала чертова дверь. Если смилостивится Создатель и будет минут пятнадцать-двадцать, возможно, получится прокачаться и взять ситуацию под контроль.
Перед глазами сквозь красную пелену проступила сизоватая обивка старого выцветшего дивана, потрёпанный засаленный басон и почти исдохшая, чудом сохранившаяся бирка магазина.
«Странно, никогда не обращал внимания на клетчатость обивки этого давно немягкого чудовища. Мне же всегда вроде нравились огурцы. Почему тогда я купил этого клетчатого уродца с просевшими всего за год пружинами и отклячавшимися подлокотниками? И почему сизого, а не благородного бежевого?! Кажется, на его покупке настояла Марта. Марта-Марта…! Как ты там отдыхаешь, на своих выстраданных, вымоленных югах! И как хорошо, что сейчас тебя нет в квартире, на кухне, гремящей посудой! Всё мне, все лавры мне!»
Некто надвинулся на него, намереваясь то ли оседлать верхом, то ли запечатать в задиванном закутке на веки вечные. Раскачиваяь головой из стороны в сторону, Андрей произвел смелую попытку смерить наглеца гордым пьяно-коматозным взглядом снизу вверх.
Ботинки с подбоем и лысый хрен в длиннополом пальто не внушали ни доверия, ни желания оставаться с ними наедине! Что-то упрямо подсказывало, что они, лысый хрен и ботинки, сулили еще большие неприятности. Прямо источали ненависть и злобу. Какое-то животное раздражение. И это ощущение полной и неприкрытой враждебности породило глухую утробную ответную, хотя и быстро потухшую в приступе боли, звериность. Хотелось дотянуться до одного из ботинок и вцепиться в него зубами. Прокусить насквозь дебёлую, искусственно состаренную кожу, прогрызть вонючие носки и вонзиться в хрящеватые ноги, прожевать их до самой подошвы и, оторвавшись, с улыбкой любоваться ужасом врага. И, насладившись видом корчащегося тела, кровожадно осклабиться во все двадцать восемь несанированных и …
Андрея не сильно, но чувствительно, прерывая поток геройских иллюзий, пнули в живот, пытаясь привести в чувство.
«Ссуки. Настаивают на аудиенции. И ещё эта жаба..!!»
Андрей поморщился. Жаба, или что-то похожее – это странное обстоятельство, непонятное, не обещающее ничего хорошего. Одно успокаивает – сидит себе в коридоре, в комнату проникнуть не пытается, осматривается. Это Андрей уловил на автомате, без усилий, фиксируя всех окружающих его персон. Ещё до полного восстановления сознания, подсознание прокачало картинку и выдало директ о снижении общего накала опасности. Это значило, что феромонов агрессии в воздухе заметно поубавилось.
Мысленно Андрей приказал себе вести себя ровно, подчёркнуто дипломатично, демонстрируя сломленность и испуг.
Что он и попытался сделать. Благо в его текущем состоянии ничего достойного МХАТа играть и не приходилось, вся трагедия его положения была налицо. Подтянув наконец колени, Андрей повернулся и очень медленно сел, опершись о стену и неуверенно протирая руками лицо от запекающейся уже крови и древесной пыли.
Стало быть, пролежал без сознания не долго, всего-то минут пять-десять.
Сильно саднило в подрёберье справа, ныло в животе, болью пульсировали затылок и висок..
«Узнаю, кто приложился, уничтожу» – самонадеянно зарёкся Андрей и постарался сосредоточиться.
Проморгавшись, он смог, наконец, окинуть комнату взглядом, и увиденное его не обрадовало. Приземистый журнальный столик из темного ореха, некогда гордость Марты, был с особым усердием превращён в хлам, возле него покоились трупы настенных часов, будильника и торжественно почили останки напольного вазона. Штора, в смертельных объятиях карниза, скрученного в предсмертных судорогах, торчала из разбитого окна. На обои, в годы своей молодости радовавшие глаз ярко-зелёным летним колером, было выплеснуто что-то, с прилипшими кусочками чего-то. И всюду стекло, бумаги, целлофан и плевки.
Славно…
Андрей глубоко втянул воздух ноздрями. Сквозь запах крови, сигарного дыма и мокрой кожи ботинок сочился еле уловимый запах стоячей цветущей водорослями воды. И ещё тины, жирной болотной тины вперемешку с хвойными нотами.
«Странно…»
Коренастая тень нависла над ним и, протянув аршинную пятерню, словно плюшевого мишку выдернула из-за дивана и бросила в центр комнаты, прямо на уничтоженный столик. От хвата за одежду на груди перехватило дыхание и опять предательски закружилась голова, но сознание уже вцепилось в реальность мёртвой хваткой, не обращая на такие мелочи внимания. Резкая боль понемногу купировалась подсознанием, ускоряемый им же метаболизм в спешном порядке ликвидировал последствия вчерашнего праздника души и тела.
Еще немного и можно было жить! Правда, вопрос – насколько долго – оставался открытым и от желаний Андрея пока никак не зависел. Ну, или почти. Этот вопрос нуждался в скорейшем прояснении.
– Васёк готов. Я на кухню. – голос был груб и интонационно отвратен. Тяжелая поступь увела этот голос из комнаты прочь.
«Кого это он назвал Васьком?!»
– Утро в хату. Выглядишь гавно. – это уже подытожил лысый, неспешно вкатываясь в поле зрения. Манера общения показывала, что этот, по всей видимости, матёрый урка в положении выше среднего привык говорить в полной тишине. Чтобы ни одно его слово не ускользало от внимания окружающих. И внимание собеседника к моменту разговора должно быть уже подготовленным. Соответственно.
– Я не… Не по… – Андрей скривился от боли и застонал.
– Охолонь. Не торопи любовь, паскуда. Ты вначале отслушай что скажу. Чавкалку прожуй. Мычать будешь, когда разрешу. Втупил?!
Андрей промолчал, раскачиваясь из стороны в сторону и собирая себя в единое целое, не в силах повернуть голову в сторону говорившего.
– А мычать будешь, только когда мозгами подраскинешь.
Лысый наконец прошёл мимо сидящего скукоженного Андрея и подойдя к окну, отстранил мешавшую сорванную занавеску в желании высмотреть что-то за окном. Андрей лишь успел отметить дорогущие тёмно-коричневые лакированные штиблеты, что-то итальянское и явно недоступное среднему обывателю. И конечно одеколон. Показательно-статусный, из новых коллекций, не иначе.
Слева, в коридоре, что-то шевельнулось. От боли он совсем забыл про жабу. Скромняга! Сидит и не вякает, вернее, не квакает.
Лысый развернулся и, несмотря на его тёмный силуэт на фоне солнечного обесстеклённого окна, Андрей его узнал.
– Мммм.. Эмм… Не… – то ли челюсть всё же была сломана, то ли кровоизлияние в мозг. Может, и ещё что-то повеселее, но Андрей не смог вымолвить ни слова. Язык и челюсти не слушались, издаваемые им звуки были гортанные и чужие. А конец задуманной фразы терялся в зыбком тумане головной боли. Трындец! Если и выживу, то под баян мне уже не плясать! Кому этим обязан, теперь знаю, знать бы ещё – в связи с чем такой подарок судьбы!
Лысый склонил голову набок и прищурился. Затем показал рукой. Из коридора что-то жирно проплюхало и остановилось в метре левее. Точно, жаба. Большущая, с мопса, а то и крупнее будет. Всё как положено – буро-зелёные наросты, разлепленная в пол-головы пасть в нелепой ухмылке, пальцы с перепонками вразлёт. И глаза…! Не, глаза не жабьи! Умные жалостливые глаза. Такие, что смотреть в них не хотелось.