Олег Поляков – Теневая защита (страница 1)
Олег Поляков
Теневая защита
Глава 1
– 1 -
Черная лакированная туша массивного джипа с трудом развернулась на узком перешейке дороги. Сверкая еще не заляпанными литыми дисками, угрожающе замерла, перегородив собой проезд во двор многоквартирника. Какое-то время после выключения утробно рокочущего двигателя никто не спешил покидать кожано-хрустящее уютное нутро джипа. Из-за тонированных стекол прибывшие неспешно оценивали окружающую обстановку. Спустя минуту ноябрьский холод и раннее утро все же приняли в себя вышедшие из теплого, пышущего благополучием автомобиля фигуры, позволив реальности начать этот новый день.
А город в тысячный раз вновь просыпался, медленно возвращаясь к жизни. Пробуждаясь, неуверенно приходил в себя. Вместе с густой бесфонарной тьмой из переулков и подворотен нехотя отползали ночные страсти, взамен робко проступали из мрака затеплившиеся светом окна кухонь. Унылые и голодные уличные собаки приноравливались к ежеутренней перекличке.
Асфальт в предрассветных сумерках нехотя прорисовывался на фоне неотличимой серости вытоптанных газонов и покинутых клумб.
День неуверенно раскрывал жителям свои объятия, наваливаясь пудами новых и нерешенных накануне проблем. Сон, еще недавно казавшийся избавителем, прощаясь, жестоко топил вчерашние робкие надежды. И, угасая, возвращал ослабший было привкус сомнений и бед.
То ли туман, то ли химозная дымка комбинатовской дряни отползала по стенам домов вверх, к крышам и антеннам. Цепляясь за трещины межблочных швов, откляченные оконные отливы и тронутые ржавчиной балконные перила, рассеивалась и растворялась в рассветных сумерках. К облачным пузырям примешивались кустистые струи от работающих угольных кочегарок. Прохладный ноябрь принимался диктовать свои условия.
Знаменитый "лисий хвост" комбината накренился в направлении положенного ему по протоколу Норд-веста. Его смешанного запаха гари с соляркой еще не ощущалось. С запахами вообще было пока скудно. Сквозь предутреннюю сырость доносились лишь ленивая перекличка тепловозов на Сортировочной и спешащие по утренним вызовам сирены скорых.
Светофоры неохотно переходили от мигающего желтого к размеренной смене цветных огней. Машины выползали на связующие две части разрезанного рекой города магистрали и понемногу забивали собой все дорожные полосы. Тротуары также наполнялись спешащими в цветастых одеждах горожанами, опустошающими жилые клетки многоэтажек и наводняющими суетой офисные мелкопробные притоны и пышущие самолюбованием магазины. И массово растворялись в гигантском лабиринте комбината. Человейник переходил от ночного напряженного небытия к не менее нервозному дневному клубку столкновений и противоречий. Испытывая каждого на стойкость, верность и адекватность, доверяя еще один, не менее важный день жизни. Утром вчерашний счет побед и поражений обнулялся, и каждый был вновь вправе выбирать для себя, кем быть ему сегодня.
С каждым утренним часом потоки бесчисленных городских юнитов увеличивались кратно, пока в какой-то момент не происходил коллапс у речных переправ. Замерев в непродолжительном замешательстве, эти потоки принимались инстинктивно и случайным образом нащупывать пути к рассеиванию. Деблокада мостов была похожа на рассасывание кровеносного тромба. С тем только отличием, что случайное касание впередистоящего бампера где-нибудь на съезде вмиг запечатывало вновь все потуги миновать злосчастный мост. Превращая битву за движение в Великое стояние на реке Угре.
Плохо различимый за давно немытыми оконными стеклами городской ритм нарастал, набирал яркость палитры и полноту звуков, обретая утраченную за ночь жизненную силу. Мутные окна неохотно пропускали вползающий в полумрак комнаты утренний свет.
Мир там и мир Здесь.
Холодная мрачная чистота против тёплого и смрадного полумрака.
Лишь по эту сторону окна, отделяющего промозглость улицы от кокона стен в выцветших зеленых обоях, всё еще замерло в оцепенении тишины и устойчивого перегара. Но было хорошо, так хорошо…
И Солнце…
И Лето… Утро. Песня жаворонка. Приятный покой.
И полёт…
Он парил. Легко и ритмично менял направление полёта. Поворачиваясь к солнцу то спиной, то подставляя лучам и ветру лицо и распахнутую под рубашкой грудь. То ныряя, то взвиваясь, переворачиваясь и пикируя.
Как это замечательно! Почему он не делал так раньше?
Еще кувырок, петля, пируэт. И камнем вниз, в прохладу возникшего белёсого облака.
Свист ветра и капли воды, сконденсировавшейся на верхней губе, рывки ворота рубашки и принявшая в себя облачная мгла.
Теперь вверх, в зенит, в ту самую блестящую точку над головой! Вон она, виднеется. Да!
Однако обступившая мгла не отступает. Усиливаясь, она сгущается, скручивается в тугую спираль, охватывает с боков и начинает давить.
Он рвётся ввысь, но его затаскивает назад, в упругую мрачную пустоту.
Начинается стремительное падение. Хватая ртом разреженный воздух, он беспорядочно кувыркается. Воздуха не хватает. Из чистой, хрустальной, озонированной, почти божественной амброзии он превращается в негодный, смрадный и тухлый кисель. Его становится трудно проталкивать в себя, лёгкие отказываются наполняться этим гнусным месивом.
Та, минуту назад первозданная, радость стремительно улетучивается, её место занимают безысходность и тоска. Лёгкие в груди начинает щемить и сдавливать!
Верните меня! Не хочу!
Крик растворяется в тишине, невысказанный вопль тонет в горловых спазмах.
Невесомое марево приятного тепла и покоя тает и сотни тысяч острых игл медленно вонзаются в его тело, слева, сбоку, в ногу. Попытка отстраниться, отползти, вернуть нирвану не приносит успеха. А приходит боль. Тянущая, нудная. Потом резкая и пульсирующая. Принимается рвать на части. Молниеносно, не дав возможности к сопротивлению. Беспощадно. Накатами.
Тело начинает бешено вращаться, сначала по часовой оси, потом против, следом вращение принимает совершенно бесконтрольный и хаотичный характер. Приходит чувство бешеного головокружения, потому что и мир, и он сам вращаются с невероятной быстротой навстречу друг другу. Мириады цветных огоньков кружатся в беспорядочном хороводе, видимые даже сквозь закрытые веки. И когда бездна скорби наполняет его тело до самых краёв, а падение уже неостановимо, в каком-то невообразимо глубоком пике раздается нарастающий душераздирающий хрип.
Андрей судорожно закашлялся, очнувшись от зубодробительного гула в голове и тяжелых звуков гневных ударов во входную дверь. Шум и рокот в голове стремились раскрыть череп и выплеснуть его содержимое наружу. Болезненные толчки пульса в висках вторили громоподобным раскатам в прихожей, дуплетом складывались в единый похоронный набат и норовили вновь втоптать во тьму похмельного обморока. Его страшно мутило и выворачивало. Кружение комнаты, чередование стен и потолка попеременно сменялось его собственным вращением, выкручиванием рук и ног в суставах и затем массивное придавливание многотонным прессом к земному ядру.
С трудом, медленно, сквозь кашу обрывков мыслей и тянущую трясину судорог в левой половине тела рассудок пытался обрести себя, вернуть контроль над телом, осознать происходящее, но выходило отвратительно. Сознание норовило сорваться в новый штопор небытия, и лишь неритмичные, пугающие удары подобно дефибриллятору возвращали к реальности.
Долбились, видимо, давно. Дверь еле сдерживала яростные атаки явно тяжёлых армейских ботинок и жалобно покряхтывала, прощаясь с дверным косяком и пристенком. За дверью на лестничном марше рассыпался громкий и злобный трёхэтажный мат, невротический визг соседки-домохозяйки Лиды и гулкий звон гудящих худосочных перил. Их металлическому скелету изрядно доставалось.
Голова предательски медленно прояснялась от сна и вчерашней слоновьей дозы «Барона Д,Отарда».
«Дорвался, как мудак! Как школьный пентюх. Надо же было так бестолково ухрюкаться в освободившейся от жены квартире. Можно подумать, при Марте ему кто-то запрещал пить.
Хорошо, запрещали. Но пил же!»
При воспоминании о жене исподволь скрежетнули зубы. Как бы там ни было, следовало поскорее прийти в себя.
Андрей шумно и безобразно выдохнул, интуитивно запуская в себе регенерацию воспоминаний. Одновременно стала призрачным мороком вырисовываться задверная мизансцена – трое угрюмых типов.
В сознании материализовались образы – двое гориллообразных быков и один стоящий ниже площадкой нарочито спокойный вожак, истеричка Лида и кто-то – что-то ещё. Приземистое, холоднокровное, существо неопределённого фенотипа. Не опасное. Не враждебное. Какое-то аморфно-застывшее сознание и медленные волнообразные мыслетоки. Чёрт, что это может быть?.
И четвёртый, этажом ниже, размыто и смазанно, не дотянуться… Сил хватало только на то, чтобы проталкивать в себя воздух и стараться не уронить голову, удерживая свой мутный взгляд на перископной глубине.
А тяжелые удары в дверь всё продолжались и сила их нарастала.
Пока Андрей пытался перевести своё затекше-отёкшее тело в вертикальное положение, оставаясь на диване, сквозь мутную пелену красных отёкших глаз созерцая пустые бутылки, брошенную скомканную на пол одежду, ворох каких-то изодранных бумаг, за дверью диспозиция изменилась. Ощущалось приближение четвёртого. Его образ медленно вплыл в шаткое похмельное сознание Андрея, высветил на мгновение обрывки воспоминаний вчерашнего дня, перебрал рваные спойлеры событий, ткнулся в непреодолимую преграду подсознания, и, отступив, медленно растаял.