Олег Пет – Избранное. Про любовь (страница 5)

Его тревожило другое. Ирина. Она стала чужой. Уходила в ванную с телефоном, говорила приглушенно, будто боялась, что стены имеют уши. Когда он спросил, она улыбнулась. Но улыбка вышла натянутой, как леска, готовая лопнуть.

– Подруга приезжает, – сказала она, глядя мимо. – Поживет у меня немного. Неделю-другую.

Но глаза ее говорили о другом. О том, что она уже далеко отсюда, из этой комнаты, от него.

– Может, снять ей номер? – спросил он, чувствуя, как вопрос вязнет в горле.

– Нет. Она хочет у меня. Я обещала.

Он не стал спорить. Собрал в пакет бритву, смену белья, старую книгу, которую все равно не читал. Поживу у себя в комнате. Неделя-другая – не проблема.

Но в душе, на самом дне, где-то под ребрами, шевельнулось что-то древнее и липкое, о чем читал в детстве в страшных сказках. Чмокнул ее в щеку – кожа была прохладной и безответной – и вышел под палящее солнце к подъехавшему такси.

Всю дорогу, а потом и утром в автомастерской, его мысли были только о ней. Какая подруга? Откуда она взялась? И почему этот разговор был похож на закрытую дверь, в которую он больше не имеет права стучать?

Утро в мастерской пахло маслом и бензином – привычно, уютно. Где-то звенел инструмент. Он как раз наклонился над капотом, когда пол дрогнул от топота.

Они ворвались без предупреждения – ОМОН, маски, черные автоматы. Крики, маты, холодный цементный пол щекой. Чьи-то руки выворачивают карманы, содержимое высыпают рядом на пол – ключи, мелочь, смятая пачка сигарет.

Капитан прошел вдоль шеренги лежащих, цокая подошвами по бетону. Остановился. Назвал фамилию.

Игорь кивнул в пол. Его подняли, повели к машине.

Внутри «воронка» было душно и пахло потом и казенным хлором. Капитан сидел напротив, глядя немигающим взглядом. Холодным, как лезвие ножа, которым режут хлеб.

– Анатолий Иванов знаком? – голос ровный, без эмоций.

Игорь, оглушенный, не сразу нашел слова. Рассказал все. Про телефоны, про компьютеры, про сто тысяч баксов. Капитан слушал, не мигая. Потом взял его телефон, полистал переписку. Хмыкнул.

– У этого Иванова турфирма, – сказал он, глядя сквозь Игоря. – Собрал предоплату с людей за путевки. Миллионов несколько десятков. Вложил все в технику. А среди туристов – люди непростые. Очень.

Игорь почувствовал, как внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

– Звони ему, – капитан протянул телефон. – Скажи, пусть отдает деньги. Двадцать два миллиона рублей. И разойдемся миром. Люди хотят улететь в свои туры, готовы простить. Но время – сейчас, пока горячо.

Пальцы не слушались. Игорь набрал номер. Толик ответил бодро, даже радостно.

– Игорек! Все в ажуре, оформляю вывоз. Тут таможенник новый, тормозит немного, просит еще. Решаю. Пара дней – и все будет.

Капитан резко, одним движением, выхватил трубку.

– Анатолий, это капитан Суворов, с Литейного. У нас заявление. Мошенничество. Вы знаете, от кого. Фамилий не называем. Возвращайтесь. Сдавайте деньги или оплачивайте туры. Срок – сегодня-завтра. В ваших интересах.

В трубке повисла пауза, тяжелая, как бетонная плита.

– Я не успею, – голос Толика потерял всю свою радость, стал сухим и испуганным. – Новый таможенник, понимаете? Два-три дня, не больше. Я верну. Все верну.

– Анатолий, у вас сутки, – голос капитана был спокоен, как гладь озера перед грозой. – Завтра в это же время я жду деньги в вашем офисе. Двадцать два миллиона. Иначе… Вы понимаете, что иначе.

– Понял. Постараюсь.

Короткие гудки. Тишина в машине стала густой, как патока.

Игорь сидел, глядя на свои руки. Руки, пахнущие маслом. Руки, которые всего час назад держали гаечный ключ, а теперь – пустоту. Мысли о Ирине, о ее отстраненном взгляде, о «подруге», отошли куда-то далеко-далеко, за горизонт, где им больше не было места. Осталась только эта холодная, липкая реальность. И двадцать два миллиона, которых не было ни у него, ни у компаньона.

На следующий день Игорь сидел в офисе Толика.

Обыск – дело обычное. Скучное, даже будничное. Девчонки-менеджеры жались по углам, пока люди капитана с меланхоличной деловитостью выдирали провода из системных блоков и описывали офисные стулья. Бумажки с цифрами летали по полу, как осенние листья.

Игорь в сотый раз тупо смотрел в экран телефона, набирая заветные цифры. Абонент вне зоны доступа. Вне зоны. Игра слов, до боли подходящая к этому утру.

Капитан Суворов нервно мерил шагами кабинет. Он уже все понял. В душе понял, еще когда вчера вечером Толик не перезвонил.

– Набирай еще, – приказал он тоном, не терпящим возражений. – Отправь сообщение. Скажи, что время вышло.

Игорь набирал. Писал. Толик молчал. Ему просто нечего было сказать. Там, где должны были быть слова, теперь зияла пустота, как в разоренном сейфе.

Игорь вдруг ясно осознал: это конец. Не только для Толика. Для него тоже. Маленький, выстроенный с таким трудом мирок разлетелся на острые, как битое стекло, осколки. Собрать их было уже нельзя.

Капитан сплюнул на пол, глянул на Игоря с внезапной, почти человеческой усталостью.

– Все, хана парню. Зря он нас динамит. Не понимает, видимо, с кем связался.

Он вышел из кабинета, и в образовавшейся тишине оглушительно, как выстрел, зазвонил телефон Игоря.

Самсон.

– У нас проблемы? – голос в трубке был тихий, вкрадчивый, маслянистый. – Или у нас всё хорошо?

От этого голоса по спине поползли предательские мурашки. Холодные, цепкие, как пальцы патологоанатома.

– Пока всё в норме, – Игорь выдавил из себя максимум уверенности, на которую был способен человек, сидящий на руинах. – Пара дней, и деньги будут. Не сомневайся, Самсон.

Пауза. Тягучая, как патока.

– Хорошо, – облегченно выдохнула трубка и отключилась.

Короткие гудки. Игорь сидел, глядя на потухший экран. В окно офиса било равнодушное утреннее солнце. Где-то там, в городе, Ирина пила кофе с «подругой», Толик лежал на дне, а его собственная жизнь только что превратилась в пачку изъятых документов, которую капитан небрежно сунул в пластиковый пакет.

Было тихо. Только девчонки-менеджеры всхлипывали в углу, да где-то далеко, за окнами, троллейбусы везли людей на обычную, не сломанную работу.

Игорь рванул к Ирине, не раздумывая.

Надо было понять, что делать. Она всегда знала. Всегда находила слова, которые превращали хаос в нечто понятное. Сейчас эти слова были нужны ему, как воздух утопающему.

Он еще издали, подходя к подъезду, увидел это. Ее белоснежный «Туарег» стоял, запертый в ловушке. Черный БМВ подпер его сзади вплотную, по-хозяйски, не оставляя пространства для маневра. На таких машинах здесь гоняли те, кто не любил долго разговаривать. В груди шевельнулось что-то липкое и холодное.

Он нажал кнопку звонка. Тишина. Нажал снова. Долго, слишком долго никто не открывал. Потом внутри лязгнул железный засов – грубо, окончательно, как захлопывается дверь тюремной камеры.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял здоровенный мужик в майке-алкоголичке. Лысый, тяжелый, как мешок с цементом. Татуировки покрывали его руки, вылезали на шею, уходили под майку. Храмы, купола, волки, оскалившие пасть. В кастовой принадлежности этих рисунков сомневаться не приходилось. Это была наколотая биография, намертво вбитая под кожу.

– Тебе чего, парень? – оскалился он. В голосе не было злобы. В нем была скука. Скука человека, который уже все решил.

– Ирину, – Игорь почувствовал, как голос сорвался, как у мальчишки.

Мужик оглядел его с ног до головы, лениво, как кот мышь.

– А-а, – протянул он понимающе. – Значит, это ты, которого она прятала. Слушай сюда, парень. Это моя женщина. Меня только что выпустили. УДО. Мы снова вместе.

Он сделал паузу, давая информации утрамбоваться в сознании Игоря.

– Четыре года без мужа – это срок, я понимаю. Прощаю. Но тебя, – он поднял тяжелый, как кувалда, палец, – чтобы я здесь больше не видел. Никогда. Думаю, ты знаешь, что будет иначе?

Он не угрожал. Он констатировал факт. Взгляд из-под лобастых надбровий не оставлял места для иллюзий.

Игорь сглотнул. Во рту было сухо, как в пустыне.

– Можно с ней поговорить? – спросил он. Голос прозвучал на удивление ровно.

Марат чуть отступил, лениво кивнув в глубину прихожей.

Ирина вышла. Она смотрела в пол, на край ковра, на свои руки – куда угодно, только не на него. Слова она подбирала так же, как подбирают осколки разбитой вазы – осторожно, чтобы не порезаться.

– Понимаешь… – голос ее был тихим, чужим. – Так получилось. Это Марат. Я теперь с ним. Прости. У него был срок. Большой. А тут УДО… – она запнулась. – Прости. Прощай.

Она не подняла глаз. Только метнулась обратно, в квартиру, испуганной птицей, ныряющей в спасительную темноту гнезда. Дверь с лязгом закрылась, засов встал на место.