Олег Пет – Избранное. Про любовь (страница 3)

– Вот смотри, – сказала она тихо. – Видно моего «Турика».

Игорь подошел сзади. Ближе. Еще ближе. Он чувствовал запах ее волос, тепло ее тела, которое шло сквозь тонкую ткань платья. За окном горели огни большого города – равнодушные, далекие, холодные. Где-то там внизу, на парковке, белел ее внедорожник, похожий на большую игрушку, на дорогую безделушку.

Она не оборачивалась. Стояла и смотрела вниз, на свою машину, на свою жизнь, впуская его в свое пространство так осторожно, как впускают незнакомца в дом, когда уже поздно и все равно, и отступать некуда.

Игорь положил руки ей на плечи. Легко, почти невесомо. Она вздрогнула, но не отстранилась.

За окном проплывали редкие облака, подсвеченные снизу городскими огнями. Где-то далеко, на вокзале, отправлялись поезда. Увозили таких же, как он, – с разбитыми сердцами и пустыми надеждами. Но сейчас здесь, в этой теплой квартире на верхнем этаже, не было ни вокзалов, ни поездов, ни осени.

Была только она. И май. И запах ее духов, смешанный с коньячным теплом. И тонкая резинка чулка, которая горела в памяти ярче любого фонаря за окном.

Игорь закрыл глаза. Он знал, чувствовал кожей, что это не кончится добром. Что такие женщины не для таких, как он. Что утром все будет иначе. Но сейчас, в эту минуту, ему было все равно.

Потому что иногда человеку нужно просто прикоснуться к той жизни, которая ему не положена. Просто чтобы потом было что вспоминать в прокуренных вагонах дальнего следования. Просто чтобы было о чем молчать долгими осенними ночами, глядя, как дождь стекает по немытому стеклу.

Она не отстранилась.

Это было как знак. Как разрешение. Как тот зеленый свет на семафоре, который открывает путь – и уже не важно, что там впереди, тупик или бесконечная ночь.

Он стал гладить ее. Осторожно, бережно, словно птицу, которую боялся спугнуть одним неловким движением. Руки дрожали – от волнения, от желания, от неверия в то, что это происходит на самом деле.

– Не надо… – сказала она тихо.

Но это прозвучало фальшиво. Слишком тихо, слишком неуверенно, слишком похоже на призыв, а не на просьбу остановиться. Женщины всегда так говорят, когда хотят обратного. Когда хотят, чтобы их не слушали.

Игорь повысил обороты. Стал гладить сильнее, смелее, чувственнее. Руки уже жили своей жизнью – они касались, ласкали, изучали это тело, которое пахло дорогими духами и запретным плодом.

Она застонала. Выгнулась. Подалась назад, прижимаясь к нему плотнее.

– Пойдем в комнату, – выдохнула она.

Они рухнули в постель. В свежее белье, пахнущее полевыми травами и тем особенным запахом, который бывает только у женщин, которые следят за собой. Которым не все равно. Которые знают себе цену.

Игорь уже не думал. Мысли кончились там, на кухне, у окна. Остались только ощущения – ее горячее тело под руками, ее прерывистое дыхание у самого уха, ее упругая грудь, которая вздымалась при каждом вздохе. Она была вся – движение, звук, запах. Вся – жизнь.

– Не спеши, – прошептала она еле слышно. – Не спеши, Игорь. Мой. Только мой.

Слова падали в темноту комнаты, в полумрак, пробиваемый огнями большого города за окном. Они падали и оставались там, в этой комнате, в этой ночи, в этой постели, где смешались запахи трав, духов, пота и чего-то еще – того, что люди называют счастьем, хотя настоящее имя этому – забвение.

Потом они лежали усталые и довольные. Те удовлетворенные люди, которым уже ничего не нужно друг от друга, кроме тишины. Он закурил. Потянулся за пепельницей на тумбочку. За окном все так же горели огни – равнодушные, далекие.

Она встала.

– Сейчас принесу коньяк, – сказала просто, будто они жили так всегда. Будто это было обычным делом – лежать в постели с незнакомым человеком и потом пить коньяк, глядя на ночной город.

Игорь невольно залюбовался. Она стояла перед ним совсем нагишом, не стесняясь, не прикрываясь, не играя в стыдливость. Словно древнегреческая богиня, сошедшая с пьедестала. Афродита, рожденная не из пены морской, а из питерской майской ночи, из запаха коньяка и дорогих сигарет.

Она действительно была божественна. Тонкая талия, округлые бедра, грудь, которая еще хранила тепло их недавней близости. Свет уличных фонарей играл на ее коже, делая ее еще более нереальной, еще более желанной.

Неужели это все для него?

Он задал себе этот вопрос и сам испугался ответа. Но где-то глубоко внутри, там, где живут самые потаенные надежды, уже зрело чувство, что он все-таки вытащил заветный билет. Билет в эту роскошь. В эту жизнь, о которой мечтал, глядя на клиентов в мастерской. В эту женщину, которая теперь стояла перед ним, не скрывая своей красоты.

Он затянулся глубоко, до самого дна легких. Выдохнул дым в потолок.

– Ты куришь в моей спальне, – услышал он ее голос из кухни. – Терпеть не могу запах табака в спальне.

В голосе не было злости. Было что-то другое – может быть, нежность. Или та особенная женская ворчливость, которая маскирует счастье.

Игорь улыбнулся в темноту. Затушил сигарету.

Она вошла с бокалами. Поставила на тумбочку, нырнула под одеяло, прижалась к нему всем телом – теплым, пахнущим коньяком и ею самой.

– За нас, – сказала она, поднимая бокал.

Они чокнулись. Выпили. Помолчали.

Где-то далеко, на вокзале, отправлялись поезда. Увозили людей в никуда. Но здесь, в этой комнате, на этой кровати, поездов не было. Была только ночь. Только она. Только ощущение, что билет и правда выигрышный.

Игорь закрыл глаза. Он знал, что утром все будет иначе. Что утро все расставит по местам. Но сейчас, в эту минуту, ему было плевать на утро.

Сейчас была ночь. И она была его.

И все же утро пришло.

Оно всегда приходит. Неотвратимое, равнодушное, без сожалений. Серый свет просочился сквозь шторы, размывая очертания комнаты, возвращая вещам их обычные названия: стул, стол, платье на спинке кресла.

Ирина сладко спала, подложив руку под голову. Дышала ровно, глубоко, по-детски приоткрыв губы. Светлые волосы разметались по подушке – они пахли ночью, пахли им, пахли тем, что случилось и что уже не вернуть.

Игорь не стал ее будить. Боялся, что она откроет глаза, посмотрит на него другим взглядом – утренним, трезвым, чужим – и сказка кончится. Его сказка. Единственная, которая у него была.

Он тихо собрался. Одевался медленно, стараясь не шуршать, не дышать слишком громко. В последний раз посмотрел на нее – спящую, беззащитную, прекрасную. И тенью выскользнул из квартиры.

В институте он не слышал ни слова.

Весь день думал о ней. Преподаватель – седой, в аккуратно отглаженном костюме – рассказывал о чудесах автоматики, водил указкой по схемам, чертил на доске формулы. А перед глазами Игоря было только одно: ее лицо в полумраке, ее дыхание на его щеке, аромат ее духов, въевшийся в память навсегда.

Она была старше. Опытнее. Это сводило с ума больше всего. В ней чувствовалась та особенная женская мудрость, которая приходит только с годами, только через боль и разочарования. Девчонки так не умеют. Девчонки только играют в любовь. Она же жила ей.

Ему хотелось набрать ее номер. Кричать в трубку, как хорошо им было, как он хочет ее видеть, как не может дышать без нее. Но голос разума – трусливый, осторожный – брал свое. Он сидел на лекциях, смотрел в доску невидящими глазами, а в перерывах нервно крутил телефон в руках, проверяя сообщения.

Она молчала.

Тишина становилась невыносимой. Звенящей, плотной, как вата в ушах. Он слышал этот звон даже сквозь голос преподавателя, даже сквозь шум студентов в коридоре. Она молчала – и каждая минута этого молчания была пыткой.

А потом телефон брякнул.

Короткая вибрация, значок сообщения. Он схватил телефон дрожащими руками.

«Куда пропал? Скучаю. Жду тебя».

Игорь встал, не извиняясь, не объясняя. Вышел из аудитории под недоуменные взгляды одногруппников. В коридоре было пусто и тихо, только часы на стене отсчитывали время, которое больше не имело значения.

Через полчаса он уже стоял у знакомой двери. В руках – цветы и коробка конфет. Глупо, по-мальчишески, но он не знал, как еще можно сказать о том, что творилось внутри.

Замок щелкнул. Металлический звук повис в густом воздухе ожидания.

Она стояла на пороге в одном халатике – тонком, шелковом, распахнутом ровно настолько, чтобы свести с ума окончательно. Весна дышала всеми своими формами – той особенной, зрелой весной, которая не в календаре, а в женщине, которая знает, чего хочет.

Игорь шагнул вперед. Цветы и конфеты упали на пол – им не нашлось места в этой встрече.

Их тела слились в долгом, чувственном поцелуе. Губы помнили друг друга, руки узнавали знакомые изгибы, кожа горела от прикосновений. Все повторилось вновь – и было еще острее, еще отчаяннее, чем в прошлую ночь.

Ее прерывистое дыхание касалось его небритой щеки. Ее тело выгибалось в его руках – упругое, горячее, живое. И тихий голос, который шептал куда-то в район ключицы, в самую душу:

– Мой… Теперь ты только мой…

Игорь верил. Хотел верить. Нуждался в этой вере, как в воздухе.

За окном шумел город, спешили куда-то люди, ехали машины, открывались и закрывались двери метро. Но здесь, в этой квартире, в этой комнате, времени не существовало. Была только она. Только этот шепот. Только обещание, которому не суждено сбыться, – но кто думает об этом, когда женщина шепчет тебе на ухо такие слова?