Олег Он – КАКОГО ЛЕПСА?!! или ВО ВСЁМ ВИНОВАТЫ ПОДУШКИ!.. (страница 5)

Во-первых, Сосновый остров: не полумифическая эпидемия, а всё, что происходило на острове за полгода до её официального объявления. Кто прибыл, кто исчез, какие объекты были закрыты, что и куда вывозилось морем и по воздуху.

Во-вторых, Пьянолисий остров: причины, по которым все экспедиции либо менялись психически, либо не возвращались вовсе. Особенно интересовали свидетельства о резкой смене поведения, пищевых привычек и мировоззрения.

В-третьих, неподотчётные и сверхсекретные военные базы и лаборатории: старые схемы расположения, чередование закрытий и повторных открытий, совпадение активности военных с появлением слухов о пришельцах, мутантах и «необъяснимых атмосферных явлениях».

В-четвёртых, пещерные системы Соснового: не общая география, а зоны, не обозначенные на гражданских картах. Особенно – затопленные ходы, вертикальные шахты и участки, где связь и навигация дают сбой.

В-пятых, артефакты: любые находки необъяснимого происхождения на островах архипелага – от древних мегалитов до предметов, не поддающихся нормальной классификации и не проходящих по официальным музейным ведомостям.

В-шестых, колония Кереш: остатки архивов, списки прибывших, списки умерших, списки исчезнувших. И особенно – расхождения между официальной численностью жителей и реальным количеством людей, замеченных на острове в разные периоды.

В-седьмых, эпидемия: не медицинские симптомы, а меры, предпринятые сразу после неё. Кто принял решение о карантине, кто курировал «локализацию», почему жителей не вывезли, а сам остров начали вычеркивать из памяти государства.

В-восьмых, неофициальные свидетельства: бабкины слухи, пьяные признания матросов, рассказы бывших солдат, бред сумасшедших, обрывки жёлтых газетных заметок. Особо подчёркивалось, что именно там, где официальные отчёты молчат, чаще всего и прячется истина.

Всё это было напечатано на допотопной машинке, что свидетельствовало, что материалы собирают так, чтобы не было цифрового следа.

Внизу, уже живым почерком, была приписка:

«Ищите не событие, а систему. Не болезнь, а механизм. Не слухи о пришельцах, а тех, кому выгодны эти слухи. Нас интересуют не факты – они нам известны. Нас интересует вывод о всей системе: кто является её предиктором».

Симеон перечитал лист ещё раз и ухмыльнулся. Да, это уже походило не на частную авантюру, а на вход в хорошую, настоящую трясину.

– Ну что? – осторожно спросил неизвестный.

– Что-что… – Борзой аккуратно сложил письмо и спрятал во внутренний карман. – Передайте вашему господину, что нюх у меня пока ещё не отсох. А если он и дальше будет так лаконичен, я из одного его молчания добуду больше, чем из чужих архивов.

Он взял чашку информатора и залпом допил остывший кофе, поморщился, как человек, которого попытались отравить канцелярской жидкостью, и поднялся.

– И вот ещё что. Если за мной уже следят, то пусть следят профессионально. А то я не люблю халтуры ни в журналистике, ни в слежке.

И вышел, оставив на столе пустую чашку, два испуганных лица и начало очень нехорошей истории.

Общительность и обаяние были, конечно, не главными качествами Борзого. Сам себя он оценивал иначе: авантюризм, уверенность в себе, честность перед собой и перед обществом, творческий подход ко всему.

В жизни он поставил себе главную задачу: люди всегда должны знать, что происходит в этом мире. Информация должна быть максимально доступной и прозрачной.

Симеон Борзой был журналистом, что называется, от бога, хотя злые языки утверждали – от чёрта. Конечно же, репортажи из небесной канцелярии ему не заказывали, и статьи он писал не во имя Его.

Просто дело в том, что острее пера, чем у Борзого, не встречалось на свете – хоть переройте всю историю журналистики. Перо его было столь острым, что кололо всё, к чему прикасалось. Речь, разумеется, не о бумаге.

Сколько политических рож и чиновных задниц пострадало от него – не счесть.

Он никого не боялся. Поэтому все его пытались либо подкупить, либо каким-нибудь образом задобрить. Хотя злые языки утверждали, что за ним стоят такие люди, что всё уже оплачено и схвачено, и нечего даже пыркаться.

– Оборзеватель! – вечно кривились на него чиновники разных уровней.

– Да, у меня нюх, как у борзой! – ухмылялся Симеон. – Я же всё о вас знаю, кролики мои! Барсучки!.. Гав! Ха-ха-ха!

Недаром его прозвали Борзым.

Тут мы заметим, что помимо личных, семейных имён, прозвищ и титулов, очень талантливые люди нередко получают ещё и общественные имена-прозвища. Вот и Симеон заслужил своё – и даже гордился им.

Вы спросите, почему его никто не хотел убить, мстя за поруганное бесчестие?

Как раз наоборот. Хотели. Да ещё как.

Покушений на жизнь Борзого было сделано столько, что и сам Симеон, и его враги давно сбились со счёта. Но покушения не удавались. Борзой всегда ускользал из лап смерти буквально за шаг до гробовой доски.

Это его везение некоторые политики объявили мистическим знаком – будто ангел-хранитель постоянно оберегает скандального журналиста.

– Любишь опасности! Люби опасаться! Опасайся любить! – Симеон Борзой иногда цитировал самого себя. Была когда-то у него чудесная статья о вопиющих разборках коррупционных кланов, где он впервые столь жёстко прошёлся по теме. После подобных расследований антигероям оных отмыться от позора было почти нереально, потому Симеон всегда имел множество мстителей.

Он действительно ускользал от смерти каким-то странным образом: за мгновение до падения огромного камня, за секунду до аварии, за минуту до подрыва бомбы, за час до вылета…

Злые языки говаривали:

– Таки да! За ним стоят такие люди. Они его и оберегают.

А вот враги Борзого после подобных покушений внезапно получали такие пинки от судьбы, что быстро завязывали с мокрыми делами.

Когда сто тринадцатая, по подсчётам Министерства манипуляции общественным мнением, попытка убийства не удалась, все сильные мира сего решили перейти к иным способам воздействия на непокорного журналиста.

Нельзя сказать, что Борзой оборзел, но ему стало совершенно безразлично, чего от него хотят другие. Пусть себе разбираются – подобно паукам в банке.

Ему даже было наплевать, что тот самый господин Инкогнитто из администрации президента так сильно заинтересован в существовании и безопасности такого авантюриста, как Борзой. Тем более было наплевать, сам этот господин соизволил быть внимательным к судьбе журналиста или там действительно была рука Провидения.

Симеон руководствовался высшими мотивами. Ни один чиновник или политик так и не смог привлечь его на свою сторону.

С таким потрясающим везением ему стоило бояться только одного: что ангел обидится, а небесная канцелярия займётся кем-нибудь другим.

Потому Симеон судьбу не испытывал. Он просто верил в свою удачу, ниспосланную свыше.

И продолжал вскрывать язвы и гнойники общества и государства.

Он играл на противоречиях сильных мира сего – или, чаще, тех, кто себя таковыми мнил.

Но в глубине души всё это ему уже порядком поднадоело. Подчас он не мог различить, где он – Симеон Борзой, журналист, а где просто человек.

Органы чувств, отточенные на репортажах и интервью, автоматически настраивались на работу, не давая ему расслабиться. Он вздыхал и принимался за очередное дело.

Он уже не мог иначе.

Нынешнее задание было не совсем обычным. Он сам себе его поставил.

Журналистское чутьё подсказывало: здесь можно нарыть не один и не два, а целую серию репортажей. А может – материал на книгу. Или даже на целую серию книг.

Но главное – здесь можно раскрыть такие тайны современного мира, о которых будут говорить не один век. Дело не в славе, а в том сумасшедшем азарте и любопытстве, которому Симеон просто не мог противостоять.

* * *

Симеон пришёл домой. Скромный пустой чердак, превращённый в мезонин. Бедная обстановка, посреди которой царил крайне скромный быт и крайне странный хаос документации, в коем мог разобраться только сам Борзой. В эту берлогу он не водил своих дам, он сюда приходил всегда один, чтобы собраться с мыслями перед очередным грандиозным исследовательским проектом.

Итак, к делу!

Пипининский архипелаг.

Самыми крупными островами архипелага были: Охотничий, Сосновый, Тараканий, Крамский и остров Пьяных Лис.

Ещё около десятка маленьких островков и сотни осколков земли – лысых или едва поросших мхом, кораллом и камышом.

Долгое время архипелаг торчал на всех картах странным белым пятном, пугая своим мистико-фантастическим содержанием умы не только обывателей, но и маститых учёных.

Цивилизация сюда долго не приходила.

Моряки, впервые открывшие архипелаг, решили высадиться на острове Пьяных Лис.

Что произошло дальше – стало для них самым дурным воспоминанием.

Выжившие вернулись на большую землю с внезапной страстью к вегетарианской пище и философским складом ума. Но никто из них так и не раскололся, что именно там произошло, ибо веганская пища, как известно, весьма расслабляет и умиротворяет.

Версий было множество – одна чуднее другой. Толку от них, правда, не было.

Желающих посетить остров долгое время не находилось.

Ещё три экспедиции закончились примерно так же. Две не вернулись вовсе.

Несколько групп метеорологов и зоологов переквалифицировались в экстрасенсов или сластолюбцев. Некоторые – в астрологов и извращенцев.