Олег Новиков – Агора. Попаданцы поневоле (страница 37)

– Тут такое дело, товарищ командир, оно можно, конечно, по проселку им в бок ударить, а вот там, – он показал рукой на восток, – ежели по этому проселку в другую сторону крюка дать ещё с полверсты, тады на большак выйдешь, шоссе значит, по-нонешнему…

– Покороче можно, – попросил Денисов.

– Можно и покороче. Этот большак, ежли с него свернуть…

– Я понял, зайти им в тыл, – перебил председателя капитан, – интересно.

Он достал карту и быстро прикинул возможный маршрут движения.

Денисов, Смирнов и Пилипенко склонились над картой.

Идея была заманчива: выйти в тыл фрицам, в этом случае успех будет практически гарантирован, двойного удара в лоб и тыл, да ещё при явном численном превосходстве атакующих, фашисты не выдержат.

Однако оставался риск движения по большаку, что если на нем они встретят немцев, и ладно, если это будет одиночная машина или мотоцикл, не дай бог, если это будет отряд с бронетехникой, тогда вся операция окончиться провалом. Но привлекательность удара в тыл противнику возобладала.

Денисов колебался недолго.

– Тут по карте этого большака меньше двух километров будет, проскочим, а там свернем с дороги на проселок, ведущий к броду, и мы у цели.

– Да несколько минут всего-то, никто и не заметит, и если даже увидят немцы, то издалека могут принять наши машины за свои.

– Кто не рискует, тот не пьет … Это, как его? …шампанское, – вдруг неожиданно вставил Пилипенко.

Денисов удивленно посмотрел на старшину – фраза была точно не из его лексикона. Пилипенко, увидев взгляд капитана, улыбнулся и объясняюще произнес:

– Так у нас в полку, в империалистическую ещё, поручик Румянцев был, отчетливый рубака и лихой кавалерист. Вот он так все говаривал, а мы, стало быть, за ним повторяли.

– Ясно, старшина, разобьем фрицев и попьешь своего шампанского.

– На кой оно мне сдалось, товарищ капитан, кислятина эта, пробовал её разок, после войны. Я вас горилкой угощу лучше.

– Ладно, закончили разговоры о напитках. Решено, идем по большаку фашисту в тыл. Первым двигается БТ, затем т-26, за ними кавгруппа. По коням!

– Есть, – дружно ответили Смирнов и Пилипенко

– По машинам!

С этими словами Денисов и Рыжов взобрались на БТ-шку, Смирнов занял свое место в башне, приказав мехводу начать движение.

Большаком была довольно широкая наезженная грунтовка.

Они выскочили на неё, не встретив никого и ничего, что могло бы вызвать опасение. Единственными упоминаниями о войне здесь были две разбитые телеги, сброшенные с дороги, по-видимому, танком или иной тяжелой техникой и наполовину завалившаяся в кювет полуторка с прострелянным бортом – ну, если не считать, то нарастающих, то вновь стихающих звуков боя в районе Лубен.

Заветные километры по наезженному пути танки прошли быстро, под отстала только конница, бронетехника поднимала слишком много пыли и двигаться вплотную за ней у кавалеристов не было никакой возможности, как, впрочем, и желания.

Перед поворотом на проселок Денисов приказал остановиться и подождать всадников Пилипенко, после чего комроты в последние минуты перед атакой поставил каждому отделению и экипажу свою задачу. Прежде всего, танки должны были стремительным ударом-огнем и броней уничтожить артиллерийскую позицию и бронетехнику противника, а затем при поддержке пехоты танковый десант и спешившиеся кавалеристы – подавить огнем пулеметные точки немцев, тем самым обеспечив успех атаки отряда Кириллова. Отдельное задание, ранее оговоренное с Кирилловым, получили бойцы под командой сержанта Приходько, их задачей было уничтожение или захват рации, укрытой в БТРе.

Всё это заняло не больше минуты, каждый и так знал, что делать и сейчас это было самое главное.

Ну, а дальше все было почти как песне «гремя огнем, сверкая блеском стали»! Танки устремились по проселку с максимально возможной скоростью. Теперь всё решали секунды. За русских была неожиданность и численный перевес.

Роковой слабостью немецкой позиции было то, что вся она была построена в расчёте на удар со стороны брода и никак не предполагала круговую оборону, тем более от атакующих с тыла танков.

Когда передовая машина лейтенанта Смирнова выскочила из-за поворота в ста метрах от немецкой траншеи, фрицы приняли её за одну из своих, возможно, посланных им в помощь с какой-нибудь целью.

Через несколько секунд они осознали свою ошибку, но было слишком поздно. С танков соскочил десант и открыл шквальный ружейно-пулеметный огонь.

Тем временем БТ таранным ударом сбил с дороги грузовик Opel Blitz, спрятанный за кустами и ранее не замеченный с противоположного берега. Грузовик завалился на бок, танк же с короткой остановки открыл огонь по расчету противотанковой пушки. Прислуга пыталась спастись в артиллерийском капонире и даже развернуть в сторону неожиданно возникшего врага орудие, но их усилия оказались тщетны – прилетевшая с противоположного берега минометная мина разметала расчет и повредила трофейную сорокапятку.

К ужасу немцев из кустов напротив по ним ударили длинными очередями несколько пулеметов, заухали минометы, и в апогее с матом и криками «ура» к броду хлынула русская пехота. Автоматический огонь русских не давал возможности прицельно вести стрельбу по наступающим, комья земли и песка от минометных разрывов тоже не прибавили гитлеровцам оптимизма.

Однако надо отдать должное противнику, они очень быстро приходили в себя. Атакующих брод встретил огнь хорошо замаскированного прибрежными корягами и ранее не обнаруженного пулемета. Второй пулемет бил из окопа на холме. Ещё не добежавшие до воды бойцы инстинктивно падали и вжимались в землю, стараясь найти хоть маленькую неровность, кочку, корягу, прибрежный бугорок – иллюзию безопасности, но большинство ее просто не находило, оставаясь лежать и погибать на открытом пятачке у проклятой переправы под огнем немецких МГ.

Кириллов, наступавший в передовой цепи, бессильно скрипел зубами. Пуля сбила с головы фуражку, и он упал, повинуясь безотчетному, животному чувству самосохранения. Ему удалось укрыться за телом убитого несколько секунд назад красноармейца. Он лежал не в силах поднять голову и ощущал, как пули, сочно шмякая, впивались в уже мертвую плоть павшего бойца, ставшего его укрытием.

Евгений Николаевич не заметил, как прикрываясь где жалкими складками ландшафта, где телами убитых товарищей, к нему подполз Осадчук.

Кириллову стало стыдно за свое бездействие, и он уже собирался упереться рукой в землю, готовый подняться и идти в атаку на пулеметы.

– Не дури, командир, – грубо, в сердцах и совсем не по уставу обратился к нему старшина, потом, спохватившись, поправился. – Вы нам живой нужны, у Вас задание, а тут погибнешь зазря. Пулеметы подавить нужно, иначе кранты. Пока наши на том берегу с немчурой разбираются, они нас тут всех положит, суки.

Кириллов быстро пришел в себя, лихорадочно огляделся и заорал, что было силы:

– Рота, по пулеметам, по корягам, огонь. Огонь из всех стволов.

Его услышали. Поначалу в разнобой, потом дружнее по врагу ударили сразу два дегтяря и Максим, сосредоточенные на левом фланге. К пулеметчикам присоединились залегшие с ним у брода пехотинцы и чекисты из взвода Игнатьева, и пусть не все они нашли в себе решимость поднять голову от земли, значительная их часть всё же начала вести прицельную стрельбу по огневым точкам немцев. В перестук пулеметных очередей стали вписываться хлесткие винтовочные выстрелы и трескотня ППД.

Внезапно над окопом на холме, где работал второй пулемет немцев, встал небольшой столб разрыва, и МГач заткнулся, не стрелял и пулемет за корягами.

– Попали, конец сволочи, – послышался голос лейтенанта Маринина.

Кириллов не был так уверен, по крайней мере, за пулемет в корягах.

– Осадчук, бери отделение, перейдешь брод и укроешься вон за той поваленной ракитой и топляком, прикроешь нас, если что, а пока будешь переправляться, мы прикроем тебя. Давай.

Но Осадчук не успел выполнить приказ, за спиной Кириллова раздался крик политрука Кондрашова:

– Рота, в атаку! – заорал комиссар. – За Родину! За Сталина!

Он поднялся и, размахивая пистолетом, пошел вперед, за ним последовал лейтенант Маринин с винтовкой наперевес, и уже успели встать несколько бойцов.

Несогласованность действий политрука с его планом злила Кириллова, но дело было сделано, рота стала подниматься.

Кириллов сжал до белизны в костяшках ППД и тоже начал вставать, но какое-то звериное чутье заставило его остановить свой взгляд на проклятых корягах и поваленных стволах деревьев слева от брода. Кириллову показалось неясное, едва различимое шевеление, едва заметный слабый отсвет, и он заорал, не узнавая свой голос:

– Ложись, рота, ложись!

Казавшийся подавленным пулемет ожил и, изрыгая из себя длинные очереди, выкосил тех, кто замешкался и не успел залечь, а затем с неумолимой методичностью принялся за остальных.

Первым погиб Кондрашов, пули пробили его грудь на вылет сразу в двух местах, его тело навзничь упало неподалеку от места, где лежал Кириллов. Рядом с ним умирал лейтенант Маринин, он то стонал, то храпел, пуская кровавые пузыри полуоткрытым ртом.

– Огонь, огонь по пулемету! – кричал Кириллов и бил длинными очередями из своего ППД. Но его команда, похоже, была лишней, бойцы и так вовсю стреляли по корягам, однако проклятый МГ, словно заговоренный, отвечал им злыми, правда, на этот раз короткими очередями.