Олег Новиков – Агора. Попаданцы поневоле (страница 26)

– Иди сюда, видишь?

– Да.

– Где-то здесь они, по идее, должны встретиться, – Савченко ткнул пальцем в западную часть Сумской области. – Тогда всё – котел.

Кириллов молчал, но его молчание было слишком красноречиво.

– Хочешь задать вопрос, оставим ли мы Киев, сразу скажу, такого приказа из Москвы пока нет, это решает «он», – при этих словах замнаркома поднял палец вверх и кивнул на висящий на стене портрет Сталина.

Затем прервав секундное молчание Савченко продолжил:

– Так вот, для тебя у меня будет специальное задание.

Кириллов внутренне напрягся, он был готов выполнить любой приказ и хоть сегодня отправиться на передовую или возглавить группу диверсантов-подпольщиков в оккупированном врагом городе. Однако то, что он услышал, несколько не вписывалось в привычные рамки его военной жизни.

Савченко прошёлся по кабинету, с удовольствием разминая затекшие мышцы.

– Тебе, товарищ Кириллов, надлежит принять по описи, особо ценный груз и отбыть с ним в тыл, в Харьков.

– Как, в тыл? Я – сотрудник наркомата с боевым опытом, я могу быть полезен…, как в Харьков, другие на фронт, а меня в тыл.

– Вот именно в тыл, только до тыла в сложившейся ситуации надо ещё добраться, а груз должен быть доставлен любой ценой, – перебив его, ответил замнаркома.

– Простите, товарищ старший майор государственной безопасности, -переходя на официальный тон, спросил Кириллов, – я могу поинтересоваться, что за груз?

Савченко улыбнулся краешком рта и, вздохнув ответил:

– Конечно, капитан, груз – это золото в монетах, слитках и украшениях с драгоценными камнями, а также серебро, церковная утварь, в количестве примерно трехсот килограмм. Всё это вам сегодня же надлежит принять по описи и, погрузив на машины, отбыть в Харьков.

От неожиданности и удивления у Кириллова даже отвисла челюсть.

Видя его замешательство, Савченко лишь вновь горько усмехнулся и, разведя руками, произнес:

– Да, вот такие внезапные обстоятельства. Милиция обнаружила клад времен гражданской войны не то Петлюры, не то Скоропадского, не то ещё кого, в общем хрен его знает, только теперь это наша головная боль, и тебе придется ее решать. Хотели сначала по воздуху, но нарком не позволил – им там наверху виднее.

– Понял, – произнёс Кириллов, окончательно взяв себя в руки.

Савченко кивнул и деловито продолжил:

– Клад находится в подвалах центрального банка, там ждет их представитель, он же наш оценщик Штокман. Для охраны ценностей под твое командование на время операции переходит усиленный взвод войск НКВД. Поедете под видом обычной армейской части, не привлекая к себе особого внимания. Отныне и до окончания операции ты – подполковник Кириллов. Удостоверение нашего наркомата предъявлять только в крайнем случае, всё это относится и к твоим людям. Вот новые документы, командировка и предписание.

С этими словами Савченко протянул Кириллову командирское удостоверение на его имя и сопутствующие бумаги, затем, перейдя на официальный тон, спросил:

– Вам все ясно, товарищ подполковник? – последнее слово замнаркома выделил особо с нажимом.

– Так точно, ясно, товарищ старший майор государственной безопасности.

Потом Савченко посмотрел на Кириллова и жёстко произнёс:

– Да, и вот, что ещё: о характере груза будут знать только двое, вы и представитель госбанка, в случае ухудшения оперативной обстановки и невозможности доставить груз к своим ящики должны быть закопаны или затоплены, а не нужный свидетель… в общем, вы поняли.

– Так точно, понял.

– Я знал, что на тебя можно положиться, товарищ Кириллов, – вновь переходя на более неформальную манеру разговора, – как на верного чекиста и преданного партии Ленина-Сталина человека. Тем более нам, бывшим пограничникам, и не такие задания приходилось выполнять, ведь так?

– Так точно, только…– Кириллов замялся.

– Вопросы?

– Просьба. Дайте больше людей, взвод для охраны столь ценного груза…

Савченко вздохнул и, помотав головой, ответил

– К сожалению, больше дать не могу. Последние резервы брошены на прикрытие шоссе Чернигов-Киев, немцы пытаются прорваться к днепровским мостам с севера. Пришлю вам ещё пару-тройку пулеметов, а людей не проси. Удачи.

Кириллов покидал похожий на растревоженный улей наркомат с тяжелым сердцем, глодала неопределенность и тревога.

Спустившись во двор управления, он нашел свою эмку с задремавшим от постоянных недосыпаний шофером и приказал ему двигаться в сторону бывшей Институтской, а ныне «улицы 25 октября».

–Институтская, -пронеслось в голове старое название, именно так часто называла улицу его жена Маша, коренная киевлянка бог весть в каком поколении, к тому же дворянка из семьи приват-доцента биологии Киевского университета.

–Ох, сколько объяснительных он писал относительно происхождения жены, особо бдительным товарищам, из числа партийных органов, куда его только не вызывали, что бы они провалились со своей бдительностью. Спрашивали всё вплоть до мелочей, почему брат тестя служил у белых, почему тесть дружил с писателем Булгаковым. Почему он выступал против принудительной украинизации в университете.

Не там врагов то искать надо было.

–Ну был другом семьи Машиных родителей Михаил Булгаков, ну и что?

Сам Евгений творчество Булгакова может и не любил, зато его произведения уважает товарищ Сталин.

Об этом Кириллов прямо и открыто высказался в лицо очередному бдительному товарищу из партийной комиссии. Аргумент подействовал железно и его оставили в покое.

– Институтская, – повторил Евгений.

Жена часто специально дублировала старинные названия с современными советскими, и если поначалу Кириллова раздражала эта ее манера называть старорежимными словами большевистские изменения в городской топонимике, то вскоре он привык и начал находить это даже забавным.

Название улицы вызвали у Кириллова щемящее воспоминание о семье, Маше и маленьком Сережке и ком предательски подкатил к горлу. Он отправил жену с ребенком в эвакуацию, в Горький, к своей матери ещё в конце июня. Кириллов хорошо помнил тот жаркий летний вечер, когда, стоя на перроне, прощался с супругой и сыном, вот только прощание вышло коротким и скомканным, а ему так много хотелось сказать тогда Маше, но получилось совсем не так.

У Кириллова просто совсем не было времени на разговоры, семьи комсостава доставили к эшелону служебным автобусом, а он и на вокзал-то приехал только к отходу поезда.

В памяти Кириллова остались заплаканные глаза жены, заснувший сынишка на ее руках, последние их слова о любви, долгий поцелуй и ее мольба о том, чтобы он берег себя и писал почаще.

Потом состав тронулся, и Евгений услышал тоскливый гудок паровоза – это был похоронный гудок по его прошлой жизни, навсегда разделивший ее на две половины. В той ушедшей, отъезжавшей навсегда была семья, сын, близкие, все хорошее и привычное, что его окружало эти последние три года. В этой оставалась только война.

– Нет, – подумалось ему, – не только, был ещё воинский долг, его боевые товарищи и просто люди, которых он успел полюбить, и сейчас именно их он ассоциировал с Родиной, была его служба и ненависть к мразям, которые, пытаясь разрушить его мир, хотят отнять все то, чем он дорожил.

Тогда, провожая семью в эвакуацию, Кириллов ещё не знал, что через неделю состав попадет под бомбежку, и тело его жены найдут недалеко от искореженного взрывом вагона в неглубокой воронке, куда смертельно раненная осколками Маша заползла, повинуясь безотчетному животному инстинкту матери, прикрывая собой уже бездыханного ребенка.

Он узнал об этом только в самом начале августа.

Резкая трель идущего навстречу трамвая, вернула Евгения Николаевича из мира воспоминаний к реальности.

– Странно, город живет, несмотря на бомбежки и обстрелы: ходит общественный транспорт, работают театры, есть свет и вода, и люди на улицах не знают о нависшей опасности окружения. Пока не знают, через день, два всё может измениться. Кириллов вновь вспомнил сидевших в приемной у Савченко саперов и директора электростанции, выводы напрашивались сами собой.

Отгоняя от себя мрачные раздумья, Кириллов попытался сосредоточиться на задании, мысленно рисуя детали будущего маршрута движения.

Предстоящее задание не страшило капитана госбезопасности, но ложилось свинцовым грузом ответственности на его плечи. Ему захотелось ясности и простоты решений, каковые и должны быть на войне, черные и белые, свои и чужие, без оттенков и недомолвок. Он дважды писал рапорт о переводе на фронт и дважды получал отказ. После гибели семьи Кириллов замкнулся в себе и сосредоточился на работе. Теперь в жизни Евгения была только война, она казалась ему большой и тяжкой, неумолимо надвигающейся бедой, подминающей под себя людские судьбы, ордой мерзких монстров в человеческом обличии, которых нужно было уничтожить. Уничтожить любой ценой, и, понимая головой всю важность своей работы, Кириллов всем сердцем желал отомстить за смерть близких, убивая в открытом бою тварей, одетых в цвета фельдграу.

– Доберёмся до Харькова, сдам этот чертов клад и опять попрошусь на фронт. Может, не откажут, – с надеждой подумал он, попытавшись задавить в себе вновь нахлынувшие чувства и сосредоточиться на предстоящем деле.

Через полчаса «подполковник» Кириллов уже сидел напротив заместителя директора банка. Большой и уютный кабинет банкира сейчас представлял из себя склад каких-то бумаг. Связанные бечевкой пачки неведомых документов, папки и финансовые отчеты лежали вдоль стен, занимали место на стульях и кожаном диване.