Олег Новгородов – Рассказы (страница 23)

Мраморного архангела на могиле не было: Прасковья Власьевна приукрасила легенду. На камне имя и цифры: 12.IV.1882-1.IX.1925, и коричнево-белый портрет семинариста в косоворотке, с гладко прилизанными волосами, невзрачного, обделенного даром провидения и не ведающего, что в царствие божье придется протискиваться сквозь кирпично-балочный завал.

А ведь складывается впечатление, что Сапов предусмотрел последствия своего конфликта с Войтехом Шкруевичем и подразумевал под ними вторжение дьявола. Не канонического ветхозаветного, с рогами, а надевшего личину бушующей стихии. Сельский пастор – не метеоролог, но по каким-то собственным оценкам он считал расстояние в полтора километра достаточным, чтобы уберечь людей.

Объявили электричку до Измайловска, и Бобров протопал к краю платформы.

На переезде прозвенел сигнальный звонок, шлагбаумы опустились, по обеим сторонам замерли автомобили.

Бобров тоже замер; тело обратилось в гранитный монолит, но нервы натянулись и бешено резонировали. Прожектора прибывающего поезда зажглись в полную мощь, и это было предостережение, хотя Бобров, который видел то же самое, что должен был видеть машинист, еще не верил своим глазам. Сквозь густеющие сумерки по рельсам шагал человек.

«Это ОН», - подумал Бобров. Он, разрезанный колесами в Измайловске, в Дороховске, в районе Фабричного, а теперь он за тем же самым явился сюда. Другие пассажиры тоже заметили «пешехода»; несколько десятков указательных пальцев согласно метнулись вниз, и кто-то заорал во всё горло: «Эй, посторонись!!!». «Куда прешь, дебил?!». Вопреки вынесенной из пещер страсти созерцать кровопролитие, никто не хотел быть пассивным наблюдателем, и, наверное, не один только Виктор Бобров думал: «Это обдолбанный наркоман в наушниках».

Он шел, глядя прямо перед собой, невозмутимый, как Сфинкс, и его намерения не оставляли сомнений: идти дальше. Так ходят привычной, не единожды проверенной дорогой, по определению безопасной и даже скучной. Его прогулка началась в совершенно другом мире, в котором не было ни станции, ни пригородных электричек, ни кричащих людей на перроне, а вместо шпал и рельсов – тропинка, координатно совпадающая с железнодорожной колеей, но сам пешеход пребывал в том мире, где всё это было. Или наоборот, физически он оставался там, у себя, но в нарушение оптической логики был виден с платформы, однако неуязвим.

Истошно завопила женщина с ребенком на руках.

Головной вагон состава проскочил семафор, токоприемники искрили, машинист подал еще один оглушительный длинный гудок. Воздух наполнился скрежетом экстренного торможения. Рельсы засияли от прожекторов, и сияние обогнало Идущего. В этот момент он чуть замедлил шаг и повернул голову, словно дивясь чему-то необычному, чего раньше с ним никогда не случалось. Полы его пальто взметнулись, подброшенные воздушным потоком, мгновенно опровергнув слепленную наспех гипотезу. Идущий не отражался в этом мире, а принадлежал ему со всеми потрохами и потому был обречен. Возможно, он успел испугаться, но испуг его умер во младенчестве.

Секунду спустя Идущего подмяли триста тонн железа.

***

Путейцы обследовали насыпь и пространство под колесами вагонов.

Даже если поезд втянул человека под себя, должны были остаться пятна крови. Фрагменты плоти. Клочья одежды. Вещи из карманов. Что-нибудь, что формально оправдывало действия машинистов.

Пассажиры звонили по телефонам, сообщая о задержке; самые сообразительные улизнули на автобусную остановку до того, как приехала полиция. «Виновники торжества» прикуривали сигарету от сигареты; один из них не мог выговорить собственного имени. Врач сделал ему укол. В кабину электровоза поднялась сменная бригада, но разрешения уехать пока не давали.

Медики, позаботившись о помощнике машиниста, грелись в диспетчерской, а на платформе работали транспортные полицейские, записывая показания очевидцев. Процедура отняла два часа.

Показания ничем не отличались, все слово в слово повторяли одно и то же. Только поддатый дачник в истрепанном армейском бушлате и с авоськой сыроежек понес ахинею про бандитские разборки и передел сфер влияния. Поммаш, у которого от нейролептика переплелись извилины, то и дело извергал потоки остервенелой матершины.

Боброва тоже допросили.

- Значит, вы утверждаете, что неустановленное лицо двигалось в колее?

- Да.

- Мужчина или женщина?

- Мужчина.

- Уверены? Не женщина?

- На нем пальто было длинное, фасон странноватый. Кто-то мог и за женщину принять. По-моему, мужик. Их, молодняк, не разберешь, мужик или нет, - сварливо добавил Бобров.

- Вы ему кричали, но он не отвечал?

- Он не то чтобы не отвечал – он как будто нас и не слышал.

- Шатался?

- Нуу… Не сильно. Нет. Вообще нет.

- В наушниках был?

- Не знаю.

- А вы видели сам наезд?

Виктор вздохнул.

- Если честно, то нет. Я зажмурился.

- Но человек, по-вашему, погиб?

- Естественно. Я зажмурился за полсекунды до того, как его сбило. Отпрыгнуть он не мог, это же не кино.

- Ну и где труп?

- Без понятия.

На платформу поднялись участники поисков. Они ничего не нашли.

Кто-то вполголоса предположил, что пострадавший выжил и смылся. «В крупу его смололо, что ли?!». «Хотите – ищите сами».

Машинистов отправили на медэкспертизу. Начальник станции, прибежавший сразу после остановки поезда, грубо сказал им на прощание: «Мужики, вы ваньку-то не валяйте! Сбивали кого, нет?! Или дури напыхались оба? Ну народ, бля, ну и народ». Те проигнорировали напутствие, да и вообще напоминали парочку зомби. В толпе прозвучало слово «диверсия».

Наконец изнывающих пассажиров пригласили в вагоны. Не было ни обсуждений, ни обмена репликами. Подавленные люди еще не свыклись с тем, что стали свидетелями сверхъестественного, и оно их коснулось, и всех в большей или меньшей степени сделало причастными к себе. Затокинским копам придется изворачиваться и править свои отчеты, чтобы придать им правдоподобность и не огрести по шапке от начальства. Чины из МВД не любят висяков под маркой «феноменов». Показатели страдают, а феномену статью не пришьешь.

Бобров предпочел остаться в тамбуре. Он апатично привалился к переборке. Ему хотелось домой.

Кто это был?

«В своей вселенной он параноик, которому мерещатся за спиной гудки поездов».

***

- Вы угарным газом надышались, что ли? – спросил его Юрий, роясь в кофре с инструментами. – Видок у вас… Турист дорогу перебежал?

- Как вы сказали? Турист?

- Ну да. Потому что шастает где не надо. Телевизионщики его так обозвали. А еще говорят – «серийный самоубийца». То-то тесть припозднился, опять интервалы увеличили?

- Да, ждать долго пришлось.

Ветеран устранил поломку, мотор «буханки» заурчал, и у Боброва отлегло от сердца. Ничто не мешает ему поднять якорь – по инерции Бобров еще воображал себя мореходом, пустившимся в плавание по неизведанным океанам, хотя романтикой насытился до отвала, век бы ее не видеть. Юрий не взял с него денег, не польстился и на бутылку «жидкой валюты», горячо рекомендованной мудрым Ромкой. «Мне поллитрить некогда, я семью кормлю. А своему помочь – это святое». Слово «своему» он подчеркнул интонацией, усмехнулся и хлопнул Боброва по плечу.

Бобров рассчитывал одолеть еще километров двадцать-тридцать, но погорячился.

Дневная усталость давала о себе знать тяжелеющими веками и плохой координацией. Оставив Кашемировку «за кормой», он примостился на автобусной конечной – не самое подходящее место для ночлега, но альтернативы не было. Включил аварийку. Обильная еда, поглощенная в трапезной, давно переварилась, но стряпать ужин не хотелось. Он открыл банку консервированных ананасов, сковырнул вилкой один кусок, и, полусидя, впал в сонное забытье.

Едва он закрыл глаза, как в голове отдалось эхом: «Эй, посторонись!!!». Но машинисты застопорили поезд вдалеке от станции и оттуда мигали прожекторами. Человек шел по рельсам, игнорируя оклики. «Он не живой, - думал Бобров, с опаской за ним наблюдая. – Живые люди ТАК не ходят. Его кто-то ведёт… и наводит на кого-то». Идущий поравнялся с Бобровым, его пальто распахнулось на плечах крыльями, и он легко, с прямых ног, взлетел на перрон…

Бобров завопил и проснулся. Глотнул холодного спрайта, задернул занавески. В следующей «серии» он и Копытин (еще молодой), каждый при рюкзаке и с геологическим молотком, бродили вокруг Затоки, собирая образцы минералов, а на привалах варили в котелке перловую кашу, гадкую на вкус. Перловка была расфасована в пакетики с рекламой: «Собери тысячу вкладышей от каши «Перл» и получи билет на чемпионат мира по футболу». Этот эпизод сгенерировала ложная ностальгия по тем временам, когда в Москве было больше москвичей, чем приезжих, воров и спекулянтов в законе не величали «господами», а баночное пиво продавалось только в «Березке». Но и во сне двадцать первый век не позволил забыть о себе, вспоров идиллию пошлым слоганом. Бобров отлично знал, что государственные границы безмятежного водевильного «совка» никогда не простирались вне промасленных идеологией книг и кинофильмов, но иногда искренне тосковал по этой вымышленной стране. «Я же ничего не смыслю в твоих минералах!», - сказал он молодому Копытину. «А это не страшно, - отвечал тот. – Главное нам с тобой не напасть на клад. Вот это будет плохо». «Почему плохо?». «Потому что нам не поздоровится. Его караулят, знаешь ли». Копытин уставился на него быстро пустеющим взглядом: этой ночью он умер. Не лакомиться ему больше яствами в трапезной, не водить по монастырю туристов…