Олег Новгородов – Рассказы (страница 12)

Сверху спускалась женщина с маленькой девочкой и грудным ребенком, незамысловато притороченным к шее застиранной тряпицей. Женщина выступила из полумрака, и Яна поразилась ее лицу: бледному, с ввалившимися щеками и глазами, заплывшими в синеву. Сальные волосы небрежно собраны в пучок.

- Янка, - произнесла женщина.

Это был не вопрос, а узнавание.

Яна сосредоточилась, пытаясь воскресить в памяти ее имя, но ничего не воскресло. Ей бы железо проколоть и витаминов курс, мелькнуло у Яны в голове.

- Янка, - настойчиво повторила женщина. – Я – Катя. Мы с тобой играли. Тебе три годика исполнилось, а мне пять. Вы с родителями в Москву уехали. А тетя Таня осталась.

Яна вежливо кивнула. Тетю Таню она помнила плохо. Лучше, чем Катю, но тоже не особо.

- Я тебя в контакте нашла, - сказала женщина. – По фамилии.

- Очень рада встрече, Катюш, - солгала Яна. – Как дела?

Катя прищурилась.

- А у тебя? – шмыгнула она носом после паузы. – Дети есть?

- Не… Нет.

- Что, родить не можешь?

- Могу, наверное. Просто не хочу… – Яна не готовилась давать интервью в этом жутком подъезде.

Пальцы женщины стиснули руку дочери, девочка пискнула.

- Как можно не хотеть рожать? Дети – это же дети. Это наше всё. Но тебе не понять, раз не хочешь.

Она рванулась мимо приезжих, таща за собой неловко семенящую дочь, и выскочила на улицу. Яна застыла, пришибленная этим взрывом неприязни, и Нинка, процедив что-то, уперлась ладонью ей между лопаток.

- Янк, не тупи.

____

На стук никто не открыл, ни звука изнутри. Яна занервничала: накладка за накладкой, да что ж такое. И со старушкой все ли в порядке? Если нет, квартиру придется взламывать. Липская скептически разглядывала «объект».

- Почем же мне эти руины выставить? – риторически спросила она. – Миллион, как ты хочешь, не получится. Уж дыра дырой. Небось, центнер трухлявой фурнитуры в нагрузку и драный линолеум…

- Задорого не возьмут, - поддакнула Яна, на заре карьеры ублажавшая капризных дамочек в спа-салоне.

- Дешево, совсем дешево. Говоришь, раньше здесь не бывала?

- Не-а… А совсем дешево - это сколько?

- Триста тысяч. Ну четыреста в апогее. Дом под снос, соседи – маргиналы, метро – в Москве, Москва за сотню верст… Где твоя ключница, ласты склеила?

Яна скривилась – под каблуком хрустнул осколок потолочной лампы.

- Надеюсь, что нет. Отошла куда-нибудь, мало ли. В поликлинику…

- Или барахло с твоей хаты толкает по-быстрому.

- Нин, ну зачем ты утрируешь? Старушка интеллигентная такая.

- Ой, не буровь мне про божьих одуванчиков! Я от них натерпелась, ветераны, бляха-муха, сама бы всех закапывала. Хер ли эта интеллигентка свинтила? Или ты не предупреждала, что приедешь?

- Да предупреждала я! Ей эти ключи в тягость, скорее бы с рук сбыть.

- А?

- Нет, ничего, - осеклась Яна. Если бы не старушка, квартире еще долго прозябать бесхозной. Но, застигнутая врасплох, Яна так дотошно выясняла, кто такая Зоя Ивановна, где она взяла ее телефон и почему именно ей тетя Таня оставила ключи, а Димка сидел тут же на диване и слышал разговор от корки до корки… короче, тайное стало явным.

- Ничего так ничего, - буркнула Нинка.

- Может, участкового вызвать? - неуверенно предложила Яна.

- На основании? - Нинка окинула ее тяжелым взглядом и забычковала окурок в распредщиток. - Янк, не упало мне тут торчать, прошвырнусь до кафетерия, заодно батарейки для фотика гляну. А ты на атасе. Жопой чую, застрянем до ишачьей пасхи.

Караулить в одиночестве посреди обшарпанного коридора Яне не понравилось. Она рыпнулась позвонить Димке, но схлопнула «раскладушку»: на ее голос откроется фанерная дверь на первом этаже, и по лестнице взойдет… кто-то… Переставляющая по щербатым ступенькам закоченелые, морозно скрипящие ноги нежить вообразилась ей так отчетливо, что Яна подобрала юбку и кинулась вон из подъезда.

Отдышавшись под козырьком, она вспомнила, что у Димки на производстве аврал, и звонить ему нельзя. Вот засада! Яна прикурила ментоловую сигаретку.

В палисаднике Катя выгуливала своё потомство, вернее, оккупировав скамейку, кормила из бутылочки грудника, а дочка неприкаянно бродила вокруг песочницы. Заметив Яну, она потопала к ней по газону.

- Привет, - сказала Яна, присев на корточки. – Тебя как зовут?

- Маша, - пролепетала девочка. Ей было и страшно, и любопытно в одном флаконе. – У тебя есть шоколадка?

- Шоколадки у меня нет, но есть карамелька. – Яна расстегнула сумочку.

Катя перемахнула газон тигриными прыжками и отвесила дочери подзатыльник. Маша расплакалась навзрыд.

- Кать, ты чего? – оторопела Яна.

- Не, ну а че, - зло огрызнулась Катя. – Не смей моего ребенка всякой дрянью кормить. Своих заведи и трави, сколько влезет. Приперлась тут, добровольно стерилизованная… Чтоб близко к моим детям не подходила!

Яна тут же нарушила декрет о неприкосновенности: брошенный на произвол судьбы младенец едва не соскользнул со скамейки: там было, обо что расквасить голову. В последний момент Яна удержала истошно вопящего человечка на краю бездны.

- Какая ты сказочная! – прогнусавила Катя, выхватывая грудника. – Спасибо тебе, дорогая! А где ты была, когда тётка твоя по дуркам да по ментовкам зависала?

- В первом классе училась, - на всякий случай Яна отошла подальше: мало ли что.

- Видно по тебе, что училась! Детей не делать ты училась!

- Кать, ты бы Машеньке панамку надела, напечет же ей…

- Нет у меня на панамки денег, так погуляет!

Еще с колледжа Яна шла по жизни с принципом, что дружелюбие – залог мира и согласия. Главное – ни на кого ни за что не обижаться.

- Давай я вам на рынке панамку куплю? – мурлыкнула она разбушевавшейся Кате.

- Да сдохни со своими подарками! – черта с два, за МКАДом принципы не работали. – Что ж родаки твои тётку чумную без присмотра кинули? И еще что скажу, Барби: когда померла тётка, никто ее хоронить не хотел, так бы и сгнила, сучка… Чего ты вообще нарисовалась? Досвидос!

Яна сделала соответствующие выводы и ретировалась, заняв позицию на уважительном расстоянии от подъезда, чтобы не пересечься с Катей, когда та пойдет домой. Терзаясь от предчувствий, неопределенности и нарастающей жары, она распутывала шнур наушников – хоть музыкой отвлечься. Да уж. Ну, здравствуй, Дороховск...

____

Обычно полоумные мамашки на раз вычисляли в Яне презренную чайлдфри, а, вычислив, принимались давить на психику. Липская всю дорогу трещала о своем «восхитительном» в грандиозных кавычках сыне, с которым в школе не уживается даже отпетая шпана. «…Никитка бабки тырит?! Да это же МОЙ сын!!! Я его в языковую английскую пристроила, а там географ нажаловался: ваш Никита, бла-бла-бла, по карманам мелочь ворует. А я ему: мой сын не вор, ты, мудила, кровью умоешься, что дерьмом его полил. Отстегнула сотню евро мукле из восьмого класса, она его на потрахаться развела, а пацаны мобилой снимали. Хрен отмазался, козел: по этапу и в парашу рылом».

- Прелесть какая, - не удержалась Яна.

- А чего прелесть-то? – рыкнула на нее риэлтерша. – Что ребенка вором обозвали – прелесть? Я за Никитку всех порву. Одна его воспитываю, папулька-то спился…

«Я б тоже спилась».

Но бурную реакцию Катерины спровоцировала не детская тематика. И не фотки из Турции, которых у Яны в контакте великое множество: с пляжа, из отеля, с палубы яхты. Вопреки очевидному, Катя не оголтелая истеричка. Там, на лестнице, ее ЧТО-ТО зацепило, но она предпочла оставить это невысказанным и для правдоподобия разрядила в Яну свой негатив под конкретным предлогом. Но у нее слабовато с актерским мастерством, она переигрывала и дважды проговорилась.

Даже сейчас, спустя двадцать с лишним лет, семью Мартера здесь не любили.