Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 9)

Лес встретил её не враждебным отторжением, а глубоким, внимательным молчанием, словно древний страж, готовый укрыть измученного беглеца под сенью своих ветвей. Он был древним, густым и настороженным. В отличие от лагеря, где тишина была мертвой, здесь тишина была живой, наполненной миллионом невидимых глаз и ушей. Сосны стояли, как темные рыцари в колючих доспехах, смыкая кроны высоко над головой, закрывая звезды. Воздух здесь был другим – он не пах гарью и смертью. Он был наполнен запахом прелой листвы, мокрой коры, и холодной, равнодушной вечностью.

Майя ползла. Она больше не была гордым големом, который шагал по лагерю, внушая ужас. Она была подранком. Огромным, нелепым насекомым с оторванной лапой, которое волочило свое тело сквозь сугробы и бурелом.

Мазут, покрывавший её с головы до ног, начал застывать на морозе, превращая мешковину в твердый, ледяной панцирь. Каждое движение причиняло муку не телу, которого не было, а самой конструкции. Нитки натягивались, скрипели, грозя лопнуть окончательно. Левая нога – точнее, то, что от нее осталось, обрубок расщепленной древесины, торчащий из лохмотьев, – цеплялась за корни, оставляя на девственно-чистом снегу грязные, черные мазки.

– Еще немного… – шелестела Майя, вгрызаясь руками-перчатками в снег. – Только подальше от собак. Только подальше от дыма.

Она не знала, куда ползет. В этом лесу не было указателей «На Вену». Здесь были только тени, которые удлинялись и плясали, обманывая зрение. Ей казалось, что деревья перешептываются, обсуждая это странное, уродливое существо, вторгшееся в их владения.

Силы, те самые темные силы гнева, что подняли её с земли у крематория, иссякли. Гнев – хорошее топливо для рывка, но на нем нельзя ехать долго. Осталась только усталость. Тяжелая, свинцовая усталость материи, которую заставили быть живой вопреки ее природе.

Она увидела его впереди. Огромный Дуб. Он стоял на поляне, окруженный почтительным кольцом пустоты, куда не смели заходить молодые ели. Он был патриархом этого леса. Его ствол был таким широким, что трое мужчин не смогли бы обхватить его. Кора, грубая, морщинистая, покрытая наростами мха, напоминала кожу слона или лицо очень старого, мудрого человека. Его ветви, узловатые и мощные, простирались во все стороны, поддерживая небо.

Майя подползла к его корням, которые выпирали из земли, как застывшие змеи, и обессилено прислонилась спиной к шершавому стволу.

Всё. Конец.

Она вытянула перед собой ноги. Правая – длинная, прямая, но все такая же неуклюжая. И левая – жалкий, расщепленный огрызок, из которого торчала солома.

– Теперь я Калека, – прозвучало в её голове. Это слово было тяжелым и окончательным, как приговор. – Я не могу ползти так до самой Вены. Я даже до опушки не доползу.

Майя подняла голову и посмотрела в переплетение ветвей дуба. Там, наверху, ветер шумел в сухих, не опавших на зиму листьях. Этот шум был похож на колыбельную.

– Зачем ты меня спас? – спросила она у темноты, обращаясь то ли к Богу, то ли к тому странному ветру, что выдернул её душу из газовой камеры. – Чтобы я стала мусором в лесу? Чтобы меня растащили лисы?

Она посмотрела на свою сломанную ногу. Щепки, торчащие во все стороны, белели в темноте, как обнаженные кости.

– Вот если бы эта палка снова могла бы стать целой… – прошептала она.

Это было не требование. Это была мольба ребенка, у которого сломалась любимая игрушка. Только игрушкой была она сама. Она попыталась по привычке закрыть глаза, чтобы спрятаться в темноту, но вспомнила, что у пуговиц нет век. Она была обречена смотреть. Поэтому она просто замерла, глядя в пустоту, и попыталась представить, как это могло бы быть. Как здорово было бегать по траве босиком, когда у тебя две теплые, живые ноги. Как здорово было прыгать в "классики" на асфальте около дома.

И тут Дуб ответил.

Майя почувствовала толчок в спину. Не удар, а мягкую, мощную вибрацию, исходящую из самой сердцевины дерева.

Земля под ней, казалось, стала теплее. Корни, на которых она сидела, дрогнули.

Из коры дуба, прямо там, где её сломанная нога касалась ствола, потекла густая, светящаяся в лунном свете смолянистая жидкость. Она была похожа на жидкий янтарь, на мед, на кровь земли. Она текла медленно, но неотвратимо, обволакивая расщепленную древесину её «кости».

– Что ты делаешь? – испуганно подумала Майя, но отстраниться не могла. Её словно приклеило к дереву.

Дуб отдавал ей свои силы. Он делился тем, что копил столетиями – мощью земли, крепостью волокон, упрямством жизни, которая пробивает камень. Майя почувствовала, как эта сила вливается в неё. Это было странное ощущение – тяжелое, густое, темное. Это не была легкость полета. Это была тяжесть фундамента.

Она увидела, как палка, её нога, начинает меняться. Смола заполнила трещины, склеивая щепки. Из земли, прямо сквозь снег, к её ноге потянулись тонкие, белые корешки. Они оплели обрубок, вонзились в него, становясь новыми волокнами.

Дерево росло. Прямо на глазах. Её мертвая, сухая палка-основа начала утолщаться. Она покрывалась молодой, серо-зеленой корой. Она переставала быть просто сухой веткой, она становилась частью живого организма.

Майя почувствовала, как тепло – настоящее, древесное тепло – поднимается по ноге вверх, к животу, заполняя её соломенное нутро. Её основа крепла. Хрупкие ветки орешника, служившие ей руками, вдруг налились тяжестью. Они стали плотнее. Узлы на них превратились в настоящие, крепкие суставы. Тряпки, которые раньше висели на ней мешком, теперь обтягивали что-то твердое, мощное, надежное.

– Спасибо, дедушка, – прошептала Майя, и впервые голос прозвучал не как скрип, а как шум ветра в кроне – глубже, гуще.

Процесс завершился так же внезапно, как и начался. Вибрация стихла. Теперь она чувствовала себя иначе. Больше не пустая оболочка. Внутри появился стержень. Тяжелый, дубовый стержень.

Попытка пошевелить ногой удалась мгновенно. Левая стала тяжелее правой, но в ней ощущалась мощь. Упершись руками в корни, Майя, кряхтя от усилия, начала подниматься.

Раньше это напоминало движения марионетки – рывками, с вечным страхом рассыпаться. Теперь подъем был подобен дереву, прорастающему сквозь асфальт. Медленно. Уверенно. Неотвратимо.

Выпрямившись во весь свой гигантский рост, так что шляпа задела нижние ветки, она перенесла вес на вылеченную ногу. Та держала. Держала идеально. Никакого скрипа. Только глухой, плотный звук удара о мерзлую землю.

Тук.

Первый шаг. За ним второй. Майя училась ходить заново. Тело изменило центровку, обретя устойчивость. Земля отзывалась в каждой клеточке деревянной подошвы. Страх, что ноги сломаются, исчез. Теперь они могли сломать лед. Могли сломать камень.

– Я могу идти, – сказала она громко, и эхо разнесло её новый голос по лесу. – Я могу дойти до Вены.

– До Вены далеко, Voghlescheuche (Фогельшойхе), – раздался голос сверху. – И в Вене тебя порубят на дрова раньше, чем ты успеешь заказать кофе.

Майя вздрогнула и резко задрала голову. Шляпа съехала на затылок, открывая её лоскутное лицо лунному свету.

На толстой, покрытой инеем ветке, прямо над ней, сидел Филин.

Он был огромным, под стать дубу. Его перья были серо-пепельными, сливающимися с корой, и только два огромных, круглых, янтарных глаза горели в темноте, как два маленьких солнца. Он не сидел нахохлившись, как обычная птица. Он сидел с достоинством, выпрямив спину, и смотрел на неё вниз с нескрываемым, холодным интересом.

– Кто ты? – спросила Майя, инстинктивно сжимая кулаки.

– Я тот, кто слушает, – ответил Филин, открывая свой изогнутый клюв. Это был голос старого профессора, уставшего от глупых студентов, голос скрипучей двери в библиотеку, голос ночного ветра. – А вот кто ты – это вопрос поинтереснее.

Он расправил свои широкие крылья и бесшумно спланировал вниз, приземлившись на выпирающий сук прямо перед лицом Майи. Теперь их глаза были на одном уровне: пуговичные, мертвые глаза куклы и живые, бездонные глаза птицы.

– Я первый раз вижу такого упрямого Фогельшойхе, – произнес Филин, склонив голову набок. Он моргнул, и это было похоже на затмение. – Обычно вы висите смирно. Пугаете ворон. Гниете. А ты… ты ползаешь по грязи, требуешь новые ноги у Дуба и шумишь так, что разбудила всех мышей в округе.

– Я не Фогельшойхе, – упрямо сказала Майя. – Я девочка. Меня зовут Майя.

– Девочка? – Филин издал звук, похожий на короткое, лающее уханье. Это был смех. – Девочки сделаны из теплой кожи, горячей крови и смеха. А ты сделана из мешковины, соломы и чужой боли. Ты пахнешь мазутом и смертью, дитя. Ты – монстр, созданный войной.

– Нет! – крикнула Майя. – Я живая! Я помню маму! Я помню вкус киселя! У меня есть сердце!

– Сердце? – Филин прищурился. Он сделал шаг ближе, его острые когти царапнули кору. – Покажи.

Майя прижала руку к груди, туда, где под слоями грязной ткани и соломы была пустота.

– Оно там. Оно болит. Значит, оно есть.

Филин долго смотрел на неё. Его взгляд, казалось, просвечивал её насквозь, видя каждую соломинку, каждый шов, каждый узелок на её новой дубовой основе.

– Боль – это еще не сердце, – тихо сказал он. – Боль есть у всех. У зайца, которого рвет лиса. У дерева, которое рубит лесоруб. Даже у камня, когда он трескается от мороза. Сердце – это то, чем любят, а не то, что болит.