Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 8)
Майя смотрела своими пуговичными глазами. Она не видела сквозь стены, но она видела дым. Плотный, тяжелый, черный дым, который валил из трубы, застилая луну.
– Мама… – прошелестела она. Слово застряло в горле, набитом колючими опилками.
Внутри Майи, в той точке, где сходились грубые швы на груди, что-то оборвалось. Словно лопнула натянутая струна. Та тонкая, детская надежда, за которую она держалась, пока говорила с крысой. Надежда на чудо. На то, что "мама сейчас выйдет". Нет. Мама не выйдет. Мама сейчас становится дымом. Она становится тем серым налетом, который медленно оседает на плечи Майи, на её шляпу, на мертвую землю. Она становится воздухом, которым дышат убийцы.
Майя стояла и смотрела на черный столб дыма. И пустота внутри неё стала больше, чем весь этот лагерь.
И тогда, заполняя эту пустоту, пришел Гнев. Он родился не в голове – в голове была только сухая солома. Гнев родился в «животе», там, где был завязан тугой узел из почерневшей бечевки. Это был не детский каприз. Это была черная, тяжелая, взрослая ярость. Ярость материи, которую осквернили. Ярость дерева, которое срубили не для дома, а для виселицы. Ярость бархата, который сорвали с еще теплого женского тела. Ярость человеческой кожи на её лице, которую срезали, как кожуру с яблока.
Майя пошатнулась. Она медленно подняла правую руку. Длинную, нелепую палку с грязной белой перчаткой на конце. Она сжала кулак. Пакля внутри перчатки спрессовалась в камень. Она погрозила этим кулаком оранжевому окну. Потом – трубе. Жест был неуклюжим, кукольным, но в нем было столько угрозы, что ветер, казалось, на секунду стих.
– Я запомню, – прошептала она. Голос её звучал как треск ломающейся кости. – Я запомню каждый кирпич. Я запомню каждое лицо. Я вернусь за вами.
Швы на её лице натянулись от напряжения так сильно, что один из них, возле уха, лопнул с сухим щелчком, и кончик черной нитки повис вдоль щеки. Но она не почувствовала боли. Только решимость.
Она резко отвернулась от здания. Теперь её путь лежал во тьму. Прочь от света. К угольному складу. Туда, куда указал Грыз. Майя двинулась вперед. Теперь она шла иначе. Не жалко, не робко. Она вколачивала свои ноги-палки в снег, оставляя глубокие, странные следы – круглые дыры, словно от свай.
Она двигалась в глубокой тени бараков, сливаясь с ней. Лагерь спал. Но этот сон не был тихим. Бараки дышали, стонали и кашляли. Сквозь щелястые стены доносился бесконечный, лающий кашель сотен людей. Скрип нар. Тихие стоны. Чей-то бред на незнакомом языке. Майя знала эти звуки. Она знала их наизусть. Вчера она была одной из тех, кто кашлял. Вчера она лежала там, пытаясь согреть ледяные ноги о маму. Сегодня она была снаружи. И это было самое страшное одиночество на свете.
Она проходила мимо своего барака. Блок 9. Ей безумно захотелось подойти. Прижаться ухом к шершавым доскам. Услышать знакомое дыхание. Может быть, там, на верхних нарах, кто-то занял её место? Может быть, там лежит её кукла из носового платка?
Она сделала шаг к стене. Тень от её огромной шляпы упала на дверь. И тут дверь барака со скрипом приоткрылась. На порог вышла женщина. В одной тонкой рубашке, босая на снег. Она была похожа на скелет, обтянутый синеватой кожей. В руках она держала жестяное ведро. Женщина сделала шаг, шатаясь от слабости, и выплеснула нечистоты в сугроб. Пар поднялся в морозном воздухе. Женщина вытерла рот тыльной стороной ладони и подняла глаза.
Майя замерла. Луна, как назло, вынырнула из-за туч, залив двор мертвенно-бледным светом. Огромное, лоскутное чудовище стояло в трех метрах от женщины. Нелепое, страшное, с головой, сшитой из кожи, и глазами-пуговицами, в которых отражалась пустота.
Женщина не закричала. У неё не было сил на крик. Она просто разжала пальцы. Ведро ударилось о лед и покатилось с грохотом, который в ночной тишине прозвучал как взрыв. Женщина попятилась, закрывая рот руками, вдавливая пальцы в щеки до синяков. В её глазах был такой концентрированный, животный ужас, что Майя физически ощутила удар. Она почувствовала себя грязной.
«Не бойся меня, – хотела крикнуть Майя, протягивая руку. – Тетя Марта, это я! Я девочка! Я Майя!» Но губы были зашиты. А жест – протянутая длинная рука в перчатке – выглядел, как попытка схватить, удушить. Женщина упала на снег и поползла назад, в дверь, беззвучно разевая рот, как рыба на льду. Она видела не девочку. Она видела Смерть. Она видела Фогельшойхе, который пришел за ней.
Майя отшатнулась.
– Прости, – беззвучно шевельнула она зашитым ртом. И побежала.
Этот бег был уродливым. Она выбрасывала прямые ноги вперед, загребая снег, размахивала руками, чтобы не упасть.
Тук-тук-тук-тук. Стук дерева о лед.
Сзади раздался резкий свисток. Звук ведра разбудил охрану.
– Halt! Wer da? (Стой! Кто там?) Луч прожектора с вышки метнулся по двору, как бешенное белое щупальце. Он прошел по снегу, по стене и ударил Майю в спину. Свет обжег. Она почувствовала себя жуком под лупой.
– Там кто-то есть! – крикнул голос. – У девятого блока! – Собаку! Спускай Фрица!
Собака. Это слово было страшнее выстрела. Майя помнила собак. Их черные пасти, запах горячей слюны и злобы. В ней не было крови, но собака могла разорвать её. Растащить на лоскуты. Превратить её в кучу мусора.
Она рванула вперед, к черной пирамиде угольного склада. Грыз сказал: «Под горой шлака». Лай приближался. Яростный, захлебывающийся. Пес взял след. Майя упала на колени перед горой угля, раздирая ткань штанин. Она рыла снег и шлак руками в белой перчатке и рабочей руковице, которые мгновенно стали черными.
– Где? Где она?!
Сзади слышался топот сапог и хриплое дыхание зверя.
– Fass! (Фас!)
Майя наконец увидела дыру. Темный, маслянистый зев трубы. Она протиснулась в раскопанный наполовину проход головой вперед, как ящерица в щель. Соломенная набивка по бокам съежилась, деревянная поперечина, служившая ей плечами, неуклюже вывернулась. Внутри была ледяная, вонючая жижа. Мазут. Он облепил её, залепил глаза-пуговицы.
Снаружи клацнули зубы. Собака успела. Клыки вонзились в левую ногу, пробили мешковину, вгрызлись в дерево. Рывок был такой силы, что ее дернуло назад. Майя вцепилась руками в склизкие стены трубы.
«Не отдам! Это моя нога! Моя жизнь!» Она дернула ногой изо всех сил.
ХРЯСЬ.
Дерево треснуло. Ткань лопнула. Пес отлетел назад, в снег, с куском её голени в зубах.
Майя поползла вперед, оставляя за собой дорожку из соломы. Ей не было больно. Ей было обидно до слез, которых не было. Теперь она калека. Даже в этом теле.
Труба оказалась не просто препятствием – это была закупоренная вена лагеря, забитая насмерть. Грыз был прав: для живого существа из плоти и крови этот путь стал бы могилой. Сначала зловонная жижа доходила до подбородка, но через пару метров свободное пространство исчезло. Спрессованный годами угольный шлак, перемешанный с густым мазутом, гнилыми листьями и мусором, создал пробку, плотную, как сырой бетон. Назад дороги не было. Позади остался лай, свет и смерть. Впереди была только тьма. Майя уперлась головой в засор и, не останавливаясь, нырнула в эту массу.
Это было погружение в абсолютно враждебную среду. Тяжелая, вязкая масса обняла её, пытаясь расплющить, разобрать на составные части. Грязь просачивалась сквозь грубую ткань, утяжеляя солому, делая каждое движение титаническим усилием. Темнота стала осязаемой, плотной, как стена. Живое существо билось бы здесь в агонии, растрачивая последние секунды на бесполезную борьбу с удушьем. Но Майе не нужен был кислород для того чтобы действовать.
Она превратилась в бур. Деревянные пальцы, лишенные чувствительности, рвали слежавшийся мусор, раздирали сплетения корней и проволоки. Тело ввинчивалось в грязь, проталкивая себя сантиметр за сантиметром.. Грязь чавкала, неохотно расступаясь, пытаясь удержать добычу, но Майя была упрямее.
Сколько это длилось? Час? Вечность? Время исчезло в темноте. Осталось только движение: гребок, рывок, еще гребок. Внезапно сопротивление ослабло.. Майя почувствовала, как её голова пробила последний слой ила. Холодный воздух коснулся её лица.
Она вывалилась из трубы, как огромный, бесформенный кусок грязи, выплюнутый чревом земли. Упала в канаву с другой стороны периметра, подняв фонтан ледяных, черных брызг. Забор остался позади. Она лежала в грязной воде, глядя на звезды сквозь слой нефтяной пленки, затянувшей её пуговичные глаза. Свободна.
Майя попыталась встать. Тело было тяжелым, пропитанным водой и мазутом. Левая нога была короче правой на полметра, из мокрого обрывка ткани торчали острые белые щепки. Она упала. Встала на четвереньки. Потом снова попыталась выпрямиться, но равновесия не было. Теперь она могла передвигаться только так – опираясь на руки, как огромный, сломанный паук, или как подбитая птица, волочащая крыло.
Она посмотрела назад, туда, где за колючей проволокой возвышались черные силуэты вышек. Дым из трубы всё еще шел, смешиваясь с ночью.
– Прощай, мама – проскрипела она в темноту. – Когда-нибудь я тоже стану дымом, и мы снова встретимся.
Она поползла к лесу, оставляя на девственно-белом снегу черный, маслянистый след от мазута и тонкую золотую дорожку из соломы, высыпающейся из её раны.