Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 7)
«Нет». Мысль была тихой, но твердой, как маленький, острый камешек в ботинке. «Я обещала. Мы должны съесть пирожное в Вене. Я не могу здесь висеть. И мама… мама не сажа. Мама во мне».
Майя начала раскачиваться. Вперед. Назад. Вперед. Назад. Она ловила ритм ветра. Дерево скрипело. Жалобно, протяжно, как стон умирающего.
Скрип. Скрип.
Ей было больно. Не телу, а душе. Каждое движение отдавалось фантомной болью в несуществующем позвоночнике, словно её ломали на дыбе. Швы на животе натягивались, нитки врезались в ткань, угрожая лопнуть и выпустить её соломенные внутренности наружу. «Я порвусь», – подумала она. – «Я рассыплюсь на куски». «Пусть. Лучше порваться, чем висеть. Лучше быть кучей мусора на свободе, чем пугалом на цепи».
Она качалась всё сильнее. Амплитуда росла. Мир качался вместе с ней: бараки, вышки, небо, луна – всё плясало в безумном ритме.
Скрип… ХРУСТЬ.
Внутри неё что-то сместилось. Палка-позвоночник внутри соломенного тела сдвинулась относительно вкопанного шеста. Она не была прибита намертво, она была просто надета, как перчатка на руку, и закреплена толстыми пеньковыми веревками в районе «талии».
Майя рванулась вверх. Изо всех сил. Представляя, что она прыгает в воду с высокого обрыва. Что она летит. Как во сне, где она была легче пуха.
Рывок.
Она почувствовала, как трещит старая ткань на животе, как лопаются нитки.
Рывок.
Она соскользнула на несколько сантиметров вверх. Шероховатое дерево царапало её изнутри.
– Эй! Смотри! – раздался хриплый, прокуренный голос внизу.
Майя замерла, мгновенно превратившись в мертвый предмет. Два солдата шли мимо по дороге. Охрана. Тулупы, винтовки за плечами, пар изо рта. Они остановились, чтобы прикурить от зажигалки, закрывая огонек ладонями от ветра.
– Чучело шевелится, – сказал один, молодой, с острым носом, из-под каски блеснули испуганные глаза. Он нервно передернул затвор винтовки. – Я видел. Оно дернулось. .
Второй, постарше, толстый, с красным лицом, громко рассмеялся и сплюнул в снег.
– Это ветер, идиот. Или крысы внутри. Там же тепло, в соломе. Не будь бабой, Ганс. Чучела не ходят. Идем, холодно. Шнапс стынет, а Марта обещала жареную картошку.
Они пошли дальше, хрустя снегом. Дым от их сигарет долетел до Майи – горький, живой запах табака. Майя выждала, пока шаги стихнут, растворятся в шуме лагеря. Сердца не было, но страх пульсировал, в каждой ниточке, в каждой пуговице. «Если они увидят… Что они сделают? Сожгут! Точно сожгут! Я сгорю за минуту!»
Убедившись, что они ушли, Майя продолжила свои попытки.
Вверх! Еще вверх!
Со всей накопившейся злостью, со всем отчаянием. Ткань трещала, солома сыпалась из штанин. Наконец веревка, державшая её на шесте, с глухим звуком лопнула. Она рухнула вниз. Падение было коротким, но страшным. Майя ударилась о мерзлую, ледяную землю лицом. Тем самым лицом, сшитым из кожи мертвецов. Боли не было. Был глухой, плотный удар.
Бум.
Как мешок с картошкой падает с телеги. Пуговица-глаз ударилась о ледышку, и в голове вспыхнула белая искра.
Она лежала, раскинув руки-палки, как упавшая звезда, сшитая из мусора. Небо теперь было далеко, недосягаемо высоко. Вокруг, в макроскопической близости, были только грязные, ледяные комья снега, следы грубых протекторов, втоптанные окурки – мусорный мир под сапогами убийц.
Она была свободна от шеста. Но какой ценой? Теперь она была просто огромной, нелепой кучей тряпья на земле. Жалкой и беспомощной. Как встать? Майя попыталась послать сигнал ногам, как делала это в прошлой жизни.
«Вставай! Беги!» – скомандовала она. Но ноги не ответили. Это были просто длинные, прямые палки, зашитые в мешковину. Твердые, негнущиеся, мертвые. У неё не было коленей. Не было лодыжек. Не было суставов, которые могли бы спружинить. Она была циркулем, у которого заржавел винт.
Паника, холодная и липкая, начала подниматься от того места, где раньше был живот. «Я не могу встать. Я буду лежать здесь, пока меня не найдут. Пока не придет тот толстый солдат и не пнет меня сапогом».
Но внутри этой паники, внутри этого тряпичного ужаса, жила воля. Та самая воля, которая заставила её цепляться за жизнь в газовой камере до последней секунды. Та воля, которая не позволила ей улететь в трубу.
«Нет. Я не вещь. Я – Майя».
Она сосредоточилась на своих руках. На этих кривых ветках орешника.
«Согнитесь», – приказала она. Не голосом, не мышцами, а всей силой своего желания жить. Дерево внутри рукавов заскрипело. Это был звук сопротивления. Материя не хотела меняться. Мертвая природа хотела покоя. Майя представила себе локоть. Как он сгибается. Как поворачивается кость. Она вспомнила это ощущение.
Тр-р-рась.
Громкий, сухой треск разорвал тишину. Ветка внутри правой руки надломилась. Не сломалась полностью, а треснула, образовав новый, неестественный изгиб. Боль, острая, как вспышка молнии, пронзила всё её соломенное существо. Это была не физическая боль – нервов не было. Это была куда более сильная боль всего ее естества.
Она уперлась этим новым, сломанным локтем в лед. Теперь ноги.
«Согнитесь!» – мысленно крикнула она. Дерево сопротивлялось яростнее. Оно было толще. Майя представила, как она бежит по траве. Как сгибаются колени.
ХРУСТЬ.
Звук был похож на выстрел. Левая нога-палка переломилась посередине. Ткань штанины натянулась, но выдержала. Теперь у неё было колено. Страшное, острое, вывернутое, но колено.
ХРУСТЬ.
Вторая нога поддалась.
Она закричала бы от этой пытки, если бы могла. Рот, зашитый красной нитью, натянулся до предела, нитки врезались в «кожу», но не лопнули. Крик остался внутри, вибрируя в опилках.
Опираясь на новорожденные, изломанные конечности, она начала подниматься. Это было жуткое, неестественное зрелище. Огромная куча тряпья, ожившая вопреки всем законам физики и Бога. Она поднималась рывками, шатаясь, падая и снова вставая. Она выпрямилась. Она была огромной. На земле, встав во весь рост, она оказалась выше любого человека. Широкоплечая, с длинными, непропорциональными руками, свисающими почти до земли. Тень от неё падала на стену барака, и эта тень была тенью чудовища.
Она стояла у стены крематория. Кирпич был горячим. Он гудел. Майя прижалась к стене спиной, чувствуя вибрацию печей. Там, за этой стеной, огонь превращал людей в память.
«Я иду, мама», – подумала она. – «Я иду искать место, где мы встретимся».
Она оттолкнулась от стены. Первый шаг. Нога, согнутая в новом, неестественном суставе, вынеслась вперед. Ступня – просто конец палки, обмотанный тряпкой – с глухим стуком ударилась о землю. ТУК.
Тело качнулось, но устояло. Второй шаг.
ТУК.
Она шла. Не как человек. Как голем. Как ожившее дерево. Тяжело, мощно, неотвратимо.
ТУК. ТУК. ТУК.
Она пошла прочь от света прожекторов, в спасительную, густую тень между бараками. Туда, где пахло углем и мазутом. Туда, где ждал старый водосток. Она уходила в ночь. И ночь, казалось, расступалась перед ней, признавая в ней свое дитя. Теперь она была частью этого мрака. Но внутри этого мрака горел крошечный, неугасимый огонек девочки, которая просто хотела домой.
ГЛАВА 4
Она шла. И каждый шаг был не просто движением, а войной с земным притяжением.
ТУК.
Удар дерева о промерзшую, звонкую как чугун землю отдавался вибрацией во всем теле, доходя до самой макушки, туда, где под старой фетровой шляпой вместо мыслей шуршала сухая, пыльная солома.
СКРИП.
Новые, варварски созданные суставы выли и ужасно скрипели от напряжения. Этот треск напоминал стон падающего векового дерева – звук, слишком громкий и страшный для одного существа.
Холод больше не кусал её. Он просто был. Мороз оседал инеем на плечах, делая мешковину твердой, как жесть, но Майя не дрожала. Дрожать может только тот, в ком есть тепло, которое нужно защищать. В ней тепла не было. Она стала частью этого ледяного пейзажа, с такой же температурой, как забор или камень. Но она чувствовала вес. Гравитация, казалось, возненавидела её за то, что она посмела встать. Земля тянула её вниз, жадно и ревниво, требуя вернуться в горизонтальное состояние, в состояние мусора. Но Майя сопротивлялась. Она несла себя, как тяжелый, чужой крест.
Она отошла от стены крематория всего на десять шагов, но это путешествие показалось ей длиннее всей её короткой жизни. Она остановилась. Плечи её тяжело, ритмично вздымались. Она не дышала – легких не было. Но она имитировала дыхание. Это был самый сильный рефлекс, последняя ниточка, связывающая её с человечностью. Пока грудь поднимается и опускается, ты еще не вещь. Ты еще живая.
За её спиной, совсем рядом, гудело пламя. Оно рычало, как огромный зверь, переваривающий добычу. Стена здания мелко вибрировала, передавая дрожь земле, и через деревянные ноги эта дрожь поднималась в Майю, отдаваясь в животе тупым гулом. Ей нужно было увидеть. Попрощаться.
Превозмогая сопротивление непослушного, деревянного тела, Майя начала поворачиваться. Медленно. Переставляя палки-ноги. Шаркая по льду. Она развернулась лицом к зданию. Она задрала голову, и шляпа сползла на затылок.
Окно крематория было высоко. Узкая бойница, забранная толстой, закопченной решеткой. Оно светилось. Не теплым, уютным светом домашнего очага. Оно светилось жирным, оранжево-багровым, больным светом. Из трубы над крышей вырывались искры, смешиваясь со звездами. Но звезды были ледяными и равнодушными, а искры были горячими и злыми.