Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 6)

Белая лайковая перчатка. Изящная, узкая, с маленькой жемчужной пуговичкой на запястье. Перчатка леди. Сейчас она была грязной, с черными пятнами сажи, но она сохранила форму чьей-то живой, теплой руки. Майя смотрела на эту перчатку. Она попыталась пошевелить пальцами. Ткань перчатки чуть сморщилась. Внутри не было костей. Внутри не было фаланг. Там была набивка. Пакля. Жесткая, колючая пакля. Но она чувствовала фантомные пальцы. Она чувствовала их так ясно, словно они были из плоти и крови. Она могла ими двигать.

Она поднесла перчатку к лицу, хотела коснуться щеки. Почувствовать тепло кожи. Убедиться, что она всё еще Майя. Перчатка коснулась лица. Текстура была странной. Не гладкой, нежной и теплой, как у ребенка. Она была шершавой. Сухой. Пергаментной. Холодной, как лед.

Майя повела рукой по лицу, изучая его, как слепой изучает незнакомый предмет. Вот лоб. Он пересечен грубым, выпуклым рубцом. Шов. Нитка толстая, узловатая, царапающая «пальцы». Вот глаз. Твердый, гладкий, холодный кругляш пуговицы. Вот щека. Здесь кожа другая. Более мягкая, тонкая, дряблая. Майя почувствовала, как подушечки перчатки скользят по стыку. Это были разные куски.

И тут память ударила её. Слова офицера. Вчерашнее утро. Его улыбка. Запах его одеколона. «Он сделан из непослушных… Его лицо – это подарок… Штопаный Ганс…»

Майя замерла. Рука в белой перчатке застыла у виска, словно в немом салюте ужасу. Она поняла. Она трогала не свое лицо. Она трогала лица других. Лоб – может быть, от старика, умершего зимой на перекличке. Щека – от женщины, которая не выдержала побоев. Подбородок – от кого-то еще. Это была мозаика из боли. Её новое лицо было сшито из человеческой кожи. Из кожи тех, кого убили здесь. Она носила на себе их смерть.

Ужас был таким сильным, таким всепоглощающим, что, если бы у неё было сердце, оно бы разорвалось на тысячи осколков. Но у неё была только солома. Солома не разрывается. Она лишь шуршит. Внутри соломенной головы раздался беззвучный крик, но он не мог вырваться наружу. Рот был зашит. «Мама! Мамочка! Забери меня! Я не хочу быть этим! Я не хочу быть монстром! Я хочу домой!»

Но мама молчала. Мама осталась там, внизу, в бетонной комнате. А Майя была здесь. На шесте. Охранник душ. Пугало для птиц, которых нет.

Вдруг внизу что-то зашуршало. Звук был тихим, скребущим, но в ночной тишине он казался громким. По шесту кто-то карабкался. Быстро, ловко, уверенно, цепляясь острыми когтями за неровности дерева.

Шкряб. Шкряб.

Через секунду на её плечо – на тот самый золотой, потускневший, окислившийся эполет, пришитый к офицерскому сукну – вскарабкалась крыса. Она была огромной. Неправдоподобно огромной. Размером с откормленную кошку. Серая шкура лоснилась, на боку был виден шрам, хвост был голым, розовым, покрытым чешуйками, как червь. Крыса села на задние лапы, опираясь на хвост, и деловито почесала нос передней лапкой. Её черные, блестящие бусинки-глаза смотрели прямо в пуговицы Майи. В них не было страха. В них был интеллект. Злой, древний интеллект.

Майя испугалась. Крысы в лагере были хозяевами ночи. Они ели мертвых. Иногда они кусали живых, спящих детей, отгрызая пальцы или носы. Они ничего не боялись. «Она съест меня. Она прогрызет мешковину. Она заберется внутрь и съест мою солому. Она совьет гнездо в моем сердце».

Крыса повела усами, ловя запах гари и страха. Она не выглядела агрессивной. Скорее… заинтересованной. Словно ученый, нашедший новый образец. Она подобралась ближе, к самому лицу. Её мокрый нос коснулся щеки Майи. Щекотно. Противно. Майя дернулась. Резко, инстинктивно. Голова мотнулась влево, швы затрещали.

Крыса не убежала. Она лишь отпрянула на пару сантиметров, уселась на задние лапы, поправила усы и, к ужасу Майи, заговорила. Вслух. Ясно и отчетливо. Это был мир, где законы реальности трещали по швам, как старая ткань. Здесь звери могли говорить, а куклы – чувствовать боль.

– Шумная, – пропел эверёк. Его голос был высоким, дребезжащим, похожим на звук смычка по струнам разбитой скрипки. Он говорил нараспев, словно пародируя оперного певца в гротескной пьесе. – Ты фонишь жизнью. Здесь это дурной тон, ма шер. Мертвые должны быть тихими.

Майя замерла, парализованная этим вторжением. Крыса, видя её замешательство, фыркнула, обнажив желтые резцы.

– Что, потеряла дар речи? Ах да, тебе его зашили. Впрочем, зачем здесь рот? Здесь не нужно говорить. Здесь нужно молчать и гнить.

Зверек спустился на грудь Майи, цепляясь коготками за бархат. Он бесцеремонно обнюхал торчащую из прорехи солому, потом ткнулся носом в шов, где сходились лагерная роба и бальное платье.

– Мерзость, – вынесла вердикт Крыса, брезгливо сморщив нос. – Отвратительно.

– Я… я пахну гарью? – робкая мысль Майи дрогнула, как огонек на ветру.

– Гарью? Ха! Если бы. Гарью тут пахнет всё, а это запах дома. Ты пахнешь памятью. Сладостью, которой больше нет. Мылом. Молоком. Надеждой. Ты воняешь «вчерашним днем», кукла. Самый опасный запах. Он привлекает голодных.

– Кто ты? – мысленный крик Майи был почти физическим ударом. Крыса дернула ухом, словно отгоняя назойливую муху.

– Я? – Удивилась крыса, словно это был очень глупый вопрос. —Я тот, кто доедает то, что не дожег огонь. Я – свидетель. Я видел, как закладывали первый кирпич в печь, и увижу, как последний рассыплется в пыль. Зови меня Грыз, если тебе нужны имена. Хотя имена здесь – лишний груз. Они тянут на дно.

– Я Майя! – в этом беззвучном крике было все, что у неё осталось. – У меня есть имя! И это не лишний груз!

Грыз рассмеялся. Это был страшный, нутряной звук – мелкая дрожь жирного тельца и свистящее, злобное хихиканье.

– Нет! Ты Фогельшойхе, думающий, что он человек. Ты пугало, в котором жизни не больше чем вон в том кирпиче внизу.

– Ты врешь! – Закричала Майя так сильно, что у нее треснули швы, обозначавшие рот. – Я девочка! И я живая! И у меня есть мама, она придет за мной!

Грыз перестал смеяться. Он замер на её плече и посмотрел ей прямо в пуговицу своим черным, немигающим глазом.

– Мама? – он пропел это слово, растягивая его, превращая в ядовитую ноту. – Глупая кукла. В этом месте нет мам. Подними голову. Видишь небо? Крыса подняла лапу, указывая на черный столб дыма, поднимающийся из крематория. – Оно серое не от облаков. Оно серое от мам, пап и детей. Вон тот жирный кусок сажи, что падает тебе на плечо – может, это и есть твоя мама. Ветер носит их всех вместе. Теперь они свободны. Они сгорели, кукла. Все сгорели. Со своими надеждами, любовью и ожиданиями.

Ярость вспыхнула в Майе, горячая и внезапная, как удар хлыста. Ярость вытеснила страх. Она не кукла. И мама не сажа. Мама – это тепло. Мама – это сказки перед сном. Мама – это обещание Вены. Правая рука, рука в перчатке леди, метнулась к плечу. Быстрее, чем в первый раз. Гнев придал скорости, смазал скрипучие суставы. Она хотела схватить наглую тварь, сжать её, сбросить вниз, раздавить. Пальцы-пакля сжались. Но Грыз был быстрее молнии. Он перепрыгнул на другое плечо, потом на голову, вцепившись в макушку (там была пришита старая, проеденная молью фетровая шляпа).

– Тише, тише, Фогельшойхе! – зашипел он сверху, царапая когтями «кожу» на лбу. – Руки коротки. И соломы в башке мало. Не бузи. Я не враг. Пока. Если будешь дергаться, я позову ворон. Они любят выклевывать блестящее. Твои глаза им понравятся.

– Уходи, – послала мысль Майя. Твердо. В этой мысли было столько силы, что крыса на секунду замерла.

– Уйду, кукла. О чем мне говорить с глупым пугалом?

Грыз начал спускаться по шесту вниз, ловко перебирая лапами. На полпути он остановился, повиснув вниз головой, и посмотрел вверх, прямо в её пуговичный, немигающий взгляд.

– Эй! – его голос стал серьезным, в нем проскользнуло что-то древнее и мрачное. – Ты хочешь уйти? Я чувствую, как ты рвешься.

– Я уйду, – ответила Майя.

– Куда? К воротам? Там собаки. Они любят играть с тряпками. К лесу? Там мины. Бум – и ты конфетти, разлетишься по полю, и мыши растащат тебя на гнезда. Он помолчал, сверкая глазами-бусинками. – Единственный путь отсюда – через трубу крематория. Но ты слишком тяжелая для дыма. Хочешь совет, кукла? Если хочешь сдохнуть окончательно – ползи к угольному складу. Там, под горой шлака, есть старый водосток. Решетку сорвало весенним паводком, а немцы поленились лезть в эту грязь чинить. Труба полная мазута и ледяной жижи. Собаки туда не сунутся. А человек там захлебнется через минуту. Но ты… тебе ведь не нужен воздух, верно? Хотя… О чем это я… Ты все равно туда не доберешься.

– Почему? – спросила Майя.

Грыз оскалился в ухмылке.

– Потому что ты привязана. К столбу. Твоя судьба – висеть и смотреть, как мир превращается в дым.

Он исчез в темноте, растворился в тени барака, оставив после себя запах беды. Майя осталась одна. Слова крысы звенели в голове, как погребальный колокол. «Ты привязана».

Отчаяние, черное, липкое и холодное, начало заполнять её. Она вещь. Она памятник чужой жестокости. Она будет висеть здесь вечно, глядя, как идет дым, как умирают люди, как падает серый снег. Зима сменится весной, грязь подсохнет, но для неё ничего не изменится. Птицы будут гадить на её шляпу. Крысы будут воровать её солому для гнезд. А потом она сгниет. Дождь и ветер превратят её в труху. Мама умерла, чтобы Майя жила. А Майя стала… этим. Экспонатом в музее боли.