Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 12)

Первым прыгнул рыжий одноглазый боец. Он метил в ногу, в ту самую, обмотанную мешковиной. Его когти вонзились в ткань, пытаясь достать до «плоти». Майя дернула ногой, стряхивая его, как назойливую блоху. Кот отлетел, ударился о стиральную доску, но тут же вскочил на лапы, шипя и плюясь.

– Вперед! За Рейх! За чистую кровь! – орал Мурзик, бегая вокруг, но не вступая в драку сам.

На Майю набросились сразу пятеро. Они были быстрыми, как пушистые молнии, и злыми, как осы. Они карабкались по её одежде, цепляясь когтями за швы. Майя почувствовала, как трещат нитки на дубовом бедре, как острые когти царапают дерево её основы. Один кот, черный и юркий, забрался ей на спину и начал драть когтями шляпу, пытаясь добраться до соломы в голове.

– Уйдите! – закричала Майя, размахивая руками. Она не хотела их бить. Они были живыми. Она помнила кошку Мурку из своего детства, которая спала у неё в ногах и мурлыкала как трактор. Как можно бить кошку?

Но эти кошки хотели её убить. Они кусали её деревянные пальцы, они рвали бархат платья, стараясь пробраться как можно глубже.

– В глаза! Цельтесь в глаза! Ослепите чудовище! – командовал маленький фюрер.

Черный кот на плече изловчился и ударил лапой по лицу. Коготь скользнул по костяной пуговице левого глаза, оставив глубокую царапину. Еще сантиметр – и он вырвал бы нитки, держащие глаз.

В Майе снова проснулся тот темный, тяжелый гнев. Но теперь он смешивался с горькой обидой. За что? Почему даже звери ненавидят её? Почему в этом мире нет места ничему, что не похоже на остальных?

Она схватила черного кота за шкирку своей деревянной рукой в белой перчатке. Сжала. Не сильно, но ощутимо. Кот взвизгнул и попытался укусить её за запястье, но сломал клык о дубовую основу.

– Я сказала – брысь! – рявкнула Майя. Её голос стал похож на треск падающего дерева.

Она швырнула кота в кучу картонных коробок. Он пролетел пару метров и мягко приземлился, но в атаку больше не полез.

Это на секунду охладило пыл нападавших. Они отскочили, шипя.

– Она опасна! – прошипел кто-то из толпы. – Она твердая как камень!

– Трусы! – заорал Мурзик, видя замешательство своих солдат. – Навалитесь все разом! Повалите её! Если мы не уничтожим это чучело, мы не достойны называться высшей расой!

Стая сгруппировалась для нового прыжка. Их глаза горели зелеными огнями ненависти.

Майя поняла: драться со всей стаей бессмысленно. Их слишком много. Они разорвут её на части, как и обещал их вожак. Нужно бежать.

Она развернулась, едва не наступив на зазевавшегося котенка, и побежала.

Это был не тот неуклюжий бег, который был в лагере. Теперь у неё были ноги Дуба. Она бежала огромными, трехметровыми скачками, перепрыгивая через кучи мусора.

ТУК. ТУК. ТУК.

Земля дрожала. Кучи мусора осыпались под её весом.

– В погоню! – неслось ей вслед. – Не дайте ей уйти!

За спиной слышался топот сотен мягких лап, шипение и визг. Коты были в своей стихии. Они знали эту свалку как свои пять пальцев. Они срезали углы, прыгали на шкафы, пролезали в трубы, пытаясь перехватить её, загнать в тупик.

Майя бежала, закрывая лицо руками, чтобы не потерять глаза. Впереди высилась стена из старых автомобильных покрышек. Тупик? Нет, она должна прорваться.

«Я дойду до сказочной страны, – твердила она про себя, как мантру. – Я не дам каким-то котам остановить меня. Я не мусор! Я девочка! Я Майя!».

Она с разбегу врезалась в стену покрышек. Резина спружинила, но инерция дубового тела была слишком велика. Стена рухнула, погребая под собой двух особо ретивых преследователей. Черные круги покатились во все стороны, сбивая с ног других котов. Майя вырвалась на открытое пространство, на поле, заваленное битым стеклом, которое сверкало на солнце как море из алмазов.

Она бежала по стеклу. Её деревянные подошвы крошили осколки в пыль. Хруст стоял невообразимый. Коты замедлились – для их мягких лап это поле было опасным.

Сзади, на вершине кучи мусора, стоял маленький белый кот с черными усами. Он смотрел ей вслед, и в его взгляде была не просто злоба животного, упустившего добычу. Там был холодный расчет убийцы, который запомнил лицо врага.

– Мы найдем тебя, Фогельшойхе! – прокричал он, и ветер донес его тонкий, визгливый голос до Майи. – От нас не спрятаться! Германия принадлежит нам! Мы достанем тебя из-под земли!

Майя не оборачивалась. Она бежала к виднеющимся вдали развалинам старого кирпичного завода, чьи красные стены торчали, как гнилые зубы, на фоне серого неба. Там были тени. Там можно было спрятаться. Там можно было перевести дух.

Она влетела в темный проем ворот завода. Здесь было тихо и сыро. Пахло мокрой кирпичной крошкой и плесенью.

Но она знала: спокойствие долгим не будет. Это только начало. Охота объявлена. И эти охотники, маленькие пушистые фашисты, не остановятся, пока не увидят её разорванной на куски. Она прижалась спиной к холодной стене и прислушалась.

Где-то вдалеке, но уже с другой стороны завода, раздалось тихое, многоголосое «Мяу». Они обходили её. Они брали завод в кольцо.

ГЛАВА 7

Кирпичный завод был скелетом левиафана, выброшенным на берег времени, где история остановилась, задохнувшись в собственной пыли. Когда-то здесь кипела жизнь, здесь, в огромных печах, обжигали красную глину, превращая её в плоть будущих городов, в стены домов, где должны были рождаться дети и печься хлеб. Теперь здесь была только красная, вездесущая пыль. Она покрывала всё толстым, бархатистым слоем: прогнившие полы, остатки искореженных станков, похожих на пыточные орудия, ржавые металлические балки под потолком, с которых свисала паутина толщиной с корабельные канаты.

Казалось, завод кровоточил изнутри, истекая сухой, кирпичной кровью, которая не могла свернуться. Ветер гулял в разбитых окнах верхних ярусов, и этот звук напоминал бесконечный, тоскливый вой, словно души всех невылепленных кирпичей оплакивали свою участь.

Майя забилась в самый дальний, темный угол цеха, туда, где стояли огромные, холодные печи. Их зевы были черными и закопченными, похожими на открытые рты мертвых великанов, застывших в немом крике. Ей было страшно. Но это был не тот панический, животный страх, что гнал её по лесу, заставляя цепляться за корни и падать в снег. Это был холодный, липкий страх загнанного зверя, который понимает: бежать больше некуда. Стены смыкаются.

Снаружи, за толстыми, потрескавшимися стенами, слышалась возня. Это был не шум атаки. Это был шум осады. Коты не спешили. Они знали, что добыча в ловушке, что из этого каменного мешка нет другого выхода. Они наслаждались моментом, растягивая предвкушение убийства, смакуя его, как гурман смакует дорогое вино.

– Мяу… – донеслось слева, из разбитого окна под самым потолком, и этот звук, многократно отраженный от бетонных стен, прозвучал как издевательский смешок. – У-у-у… – ответило эхо справа, из черной дыры вентиляционной шахты.

Они были повсюду. Жидкие тени, просачивающиеся сквозь щели, сквозь дыры в кладке. Майя не видела их тел, но она видела их глаза. В темноте то тут, то там вспыхивали зеленые и желтые огоньки – холодные, немигающие, полные злого интеллекта. Они появлялись и исчезали, меняли положение, создавая иллюзию, что завод кишит тысячами существ. Они брали её измором, подавляли психически, действуя как опытные каратели, знающие, что ожидание смерти страшнее самой смерти.

Майя прижалась спиной к холодной, шершавой кладке печи. Кирпич вытянул из неё последние крохи тепла, которое давал лес. Её соломенное тело дрожало, и этот звук – шорох сухой травы внутри грубой мешковины – казался оглушительно громким в мертвой тишине завода.

«Я не сдамся, – подумала она, сжимая кулаки. – У меня есть ноги дуба. Я буду топтать их. Я буду ломать их хребты. Я не дамся им живой… то есть, целой».

Но в глубине, там, где под слоями тряпья пряталась искра сознания, она знала, что врет сама себе. Их были сотни. Они были быстрыми, и их когти острыми, как бритвы. А она была большой, неповоротливой кучей мусора в тесном пространстве, заставленном ржавым железом. Они просто разберут её на ниточки. Вытянут каждую жилу, распорют каждый шов, пока она не превратится в бесформенную кучу на полу.

Вдруг в глубине цеха, там, где густая тьма казалась почти осязаемой и плотной, как вода, раздался звук.

Р-р-р-р…

Это было не кошачье шипение. Это не был высокий, визгливый звук, который издает мелкий хищник. Это был низкий, утробный рык. Тяжелый, вибрирующий бас, похожий на звук жерновов, перемалывающих камни глубоко под землей. Звук, от которого вибрировала диафрагма, даже если её у тебя нет. Он исходил из-под земли, из полуподвального помещения, куда вели широкие, стертые тысячами ног бетонные ступени.

Кошачьи огоньки в окнах на секунду погасли. Коты затихли. Тишина стала абсолютной. Даже ветер перестал выть. Они тоже это услышали. И они поняли, что в этом склепе они не одни.

Майя замерла, вцепившись деревянными пальцами в кирпичи. Этот звук разбудил в ней самую страшную, самую глубокую память. Память не о доме, не о маме, а о периметре. О черных пастях, с которых капает густая пена. О блеске клыков в свете прожекторов. О лающей команде «Fass!», после которой следовал крик и хруст костей.

Там, в темноте, был кто-то большой. Кто-то гораздо страшнее котов. Кто-то, кто мог перекусить её новую дубовую ногу одним движением челюстей.