Олег Морозов – Фогельшойхе (страница 13)

«Выбирай, Майя, – сказала она себе, чувствуя, как в сознание заползает ледяной холод". – Или смерть от тысячи мелких когтей, медленная и унизительная, или смерть от одной пасти. Быстрая. Но жуткая».

И она выбрала. Лучше встретиться с одним врагом лицом к лицу, чем быть растерзанной стаей падальщиков.

Она отлепилась от стены. Сделала шаг к черному провалу лестницы. Деревянная нога стукнула о бетон, и звук выстрелом разнесся по цеху.

ТУК.

Рычание усилилось. Оно стало громче, злее. Оно вибрировало в воздухе, заставляя красную кирпичную пыль танцевать в косых лучах света, пробивающихся сквозь дырявую крышу. Это было предупреждение. «Не подходи. Убью».

Майя начала спускаться. Ступенька за ступенькой. Её шляпа задевала низкий свод, сбивая вековую паутину. Темнота глотала её. Внизу пахло сыростью, плесенью, старой ветошью и… псиной. Резкий, ни с чем не сравнимый запах мокрой, грязной шерсти и застарелой крови. Запах зверя.

Она спустилась в котельную. Здесь было темно, лишь узкая, кинжальная полоска света падала из решетки наверху, разрезая мрак пополам и освещая огромную кучу старого, гнилого тряпья в углу.

Куча зашевелилась. Тряпки поползли в стороны, открывая то, что пряталось под ними. Из неё поднялась огромная тень.

Это был пес. Немецкая овчарка. Но он был стар, невообразимо стар. Его шкура, когда-то черная с благородными рыжими подпалинами, теперь была серой от пыли, грязи и обильной седины. Шерсть свалялась в жесткие колтуны, висела клочьями, обнажая местами рубцеватую, воспаленную кожу. Одно ухо было порвано почти до основания и висело жалкой тряпочкой, другое стояло торчком, нервно поворачиваясь, ловя каждый шорох, каждый вздох.

Он был огромен, скелет гиганта. Ребра выпирали, как обручи старой, рассохшейся бочки. Хребет торчал острой грядой. Но в этом истощенном теле чувствовалась мощь старого механизма, который, хоть и заржавел, всё еще мог убивать.

Пес стоял, широко расставив лапы, опустив тяжелую, лобастую голову к земле, готовясь к прыжку. Его черные губы были вздернуты, обнажая желтые, сточенные, но всё еще страшные клыки, длинные, как пальцы. Из горла вырывался тот самый рокот – непрерывный, угрожающий.

Майя застыла на последней ступеньке. Она узнала этот взгляд. Взгляд убийцы. Взгляд безжалостного исполнителя. Таких собак натравливали на детей, когда те отставали от колонны на марше смерти. Такие собаки рвали маму за подол платья, когда она пыталась передать хлеб в другой барак.

– Не подходи, – проскрипела Майя. Голос её дрогнул, выдавая ужас. Она выставила вперед руку-палку, жалкое подобие защиты. – Я не вкусная. Я дерево. Во мне нет мяса.

Пес перестал рычать. Тишина упала на подвал, как гильотина. Он склонил голову набок, и его единственное здоровое ухо дернулось. Он втянул воздух носом – большим, черным, кожистым, покрытым сеткой мелких шрамов.

– Дерево? – прохрипел он.

Его голос был похож на звук, с которым волочат тяжелую ржавую цепь по камням. Глухой, надтреснутый, скрипучий, но в нем была странная, человеческая усталость. Не звериная ярость, а именно усталость.

– Дерево не пахнет страхом, – продолжил пес, делая шаг вперед. Его когти цокнули по бетону. – А ты пахнешь так, что у меня сводит скулы. Ты пахнешь лагерем.

Майя медленно опустила руку.

– Ты… ты знаешь?

– Я знаю этот запах, – Пес тяжело вздохнул, и этот вздох был похож на стон. Он сел на задние лапы, и агрессия ушла из его позы, сменившись безмерной, свинцовой тяжестью, которая пригибала его к земле. – Пепел. Горелое мясо. Дешевый табак охраны. Хлорка. И страх. Бесконечный, кислый, едкий страх. Этот запах въелся в мою шкуру, в мои кости. Я не могу его отмыть уже три года. Я катался в снегу, я плавал в реке, я валялся в грязи. Но запах не уходит. Он внутри.

Он посмотрел на неё. Впервые посмотрел прямо в её пуговичные глаза. И в этом взгляде не было хищного интереса. Не было желания разорвать. В его глазах, мутных от старости и катаракты, подернутых белесой пленкой, Майя увидела не злобу. Она увидела тоску. Такую же черную, бездонную и глубокую, как дыра в её собственной груди. Это был взгляд существа, которое прокляло само себя.

– Кто ты? – спросила она, делая осторожный шаг вперед.

– Бруно, – ответил пес. – Номер 64-Б. Восточный сектор охраны. Бывший личный пес унтершарфюрера Кляйна.

Он отвернулся, уткнувшись носом в бетон, словно стыдясь своего имени, словно это имя было грязным ругательством.

– А теперь я просто старый, блохастый коврик для пыли, который ждет, когда его сожрут черви. Или коты.

– Коты! – Майя вспомнила, где она и что происходит наверху. Реальность ворвалась в этот странный диалог. – Они здесь! Бруно, они окружили завод! Их там сотни! Они загнали меня сюда! Они хотят убить меня!

– Коты… – Бруно фыркнул, и из его пасти вырвалось облачко пара. – Эти мелкие блохастые нацисты? Я слышал их визги. «Чистая кровь», «Великая Германия»… Тьфу. Они играют в игры, правил которых не понимают.

– Они не играют! – воскликнула Майя. – Они убили старого кота прямо на моих глазах! У них есть вожак, Мурзик, он… он похож на Него. На того, с усами.

При упоминании «Того, с усами» Бруно дернулся, словно получил удар хлыстом. Шерсть на его холке снова вздыбилась.

– Мурзик… Я знаю эту тварь. Недомерок с комплексом Бога. Он давно метит территорию вокруг завода.

Бруно тяжело поднялся. Он подошел к Майе. Она инстинктивно сжалась, ожидая укуса, но пес просто обнюхал её деревянную ногу.

– Дуб, – констатировал он. – Хорошее дерево. Крепкое. Тебя кто-то починил.

– Лес, – ответила Майя. – И Филин.

Бруно поднял на неё глаза.

– Ты боишься меня, чучело. Я слышу, как стучит твое сердце, которого нет.

– Я боюсь собак, – честно призналась Майя. – Собаки в лагере… они ели людей.

– Я не ел, – тихо сказал Бруно. Он лег обратно на свою кучу тряпья и положил голову на лапы. – Я был плохим служебным псом. Бракованным.

– Расскажи, – попросила Майя. Она села рядом, на холодный бетон. Её длинные ноги-палки нелепо торчали в стороны.

Бруно закрыл глаза. Казалось, он спит, но Майя видела, как подрагивают его веки. Он смотрел свое кино. Страшное черно-белое кино прошлого.

– Я родился в питомнике СС, – начал он. Голос его был ровным, монотонным, как чтение приговора. – У меня была родословная длиннее, чем у любого генерала. Мой отец был чемпионом. Моя мать была идеальной ищейкой. Нас учили одному: человек в полосатой робе – это не человек. Это кусок мяса, который нужно остановить. «Fass!» – взять. «Halt!» – стоять.

Он помолчал.

– Я был молодым. Сильным. Я хотел быть хорошим. Я хотел, чтобы Хозяин меня хвалил. Хозяин был высоким, в черной форме, с блестящими сапогами. Он пах кожей и шнапсом. Он чесал меня за ухом и давал сахар. Я любил его. Собаки любят тех, кто их кормит, это наш проклятый инстинкт.

Бруно открыл глаза и посмотрел в темноту.

– Однажды… это была зима. Разгружали эшелон. Людей было много. Крики, плач. Я стоял в оцеплении. И вдруг из толпы выбежала девочка. Маленькая. В красном пальто. Она не бежала, она просто потерялась. Она увидела меня и… улыбнулась. Она протянула мне руку. В руке был кусок черствого хлеба.

Майя затаила дыхание. Она представила эту картину. Огромный зверь и ребенок.

– Хозяин закричал: «Бруно, фас!». Я должен был прыгнуть. Я должен был сбить её с ног и сомкнуть челюсти на горле. Так меня учили. Это рефлекс. Щелчок пальцами – укус. Бруно сглотнул вязкую слюну. – Но я посмотрел ей в глаза. И я не увидел врага. Я увидел щенка. Человеческого щенка. Она пахла молоком. Мое тело окаменело. Я не мог прыгнуть. Я заскулил и попятился.

– И что случилось? – прошептала Майя.

– Хозяин ударил меня. Сапогом в ребра. Потом рукояткой пистолета по голове. Он кричал, что я дефективный. Что я позор породы. Он выстрелил в девочку сам. А меня… меня хотели пристрелить вечером. Как сломанный инструмент.

Бруно криво усмехнулся, обнажив клыки.

– Но я сбежал. Я перегрыз поводок, пока меня вели в псарню. Я перемахнул через забор. Часовой стрелял, он отстрелил мне кусок уха. Но я ушел. Я бежал три дня, пока лапы не стерлись в кровь. Я спрятался здесь. И с тех пор я живу тут. Ем крыс. Пью дождевую воду. И ненавижу себя за то, что я немецкая овчарка.

В котельной повисла пауза. Тяжелая, как могильная плита. Майя смотрела на старого пса. Теперь он не казался ей страшным. Он был таким же, как она. Сшитым из боли и вины.

Она протянула свою деревянную руку в грязной белой перчатке. Медленно, осторожно. Бруно напрягся, но не отодвинулся. Она коснулась его головы. Шерсть была жесткой, пыльной, но под ней было тепло. Живое тепло.

– Ты не дефективный, Бруно, – сказала она. – Ты хороший мальчик.

Пес вздрогнул. Из его горла вырвался странный звук – нечто среднее между всхлипом и рычанием. Он уткнулся холодным носом в её деревянную ладонь.

– Хороший мальчик… – повторил он эхом. – Никто не называл меня так три года.

Вдруг сверху, со стороны лестницы, раздался грохот. Что-то упало, покатилось по ступеням. Потом раздался голос. Тонкий, визгливый, ненавистный.

– Эй, псина! Мы знаем, что ты там!

Бруно вскочил. Его старое тело мгновенно подобралось, мышцы под дряблой кожей натянулись, как канаты. Он снова превратился в боевую машину.

– Мурзик, – прорычал он.

На верхней ступеньке лестницы, в луче света, сидел белый кот с черными усами. Он смотрел вниз с презрением императора, взирающего на рабов. За его спиной, в темноте цеха, горели десятки пар глаз.