Олег Матвеенко – Свора Ориона (страница 3)

– Почему ваша «Кассандра» все это «богатство» в симуляцию впихнула? Я даже дротик метнуть не успел… а свои тридцать серебряников к тарифу доплатил!

– Слышал, Борис? Устрани!

Начальница ткнула в меня пальцем, и мои ноги вросли в землю.

– Роман, – продолжила она. – премию моим хохмочам выплатишь после доработки программы.

– Пронесло… – прошептал я, наблюдая, как мадам резво нырнула в казенный автомобиль с кондиционером.

– «Кассандра»! – Антон вытер вспотевший лоб. – Пытался я получить к ней доступ!

– А доступ, оказывается, только в кабинетах высокого начальства! – не без ехидства вставил я.

– Ладно, поехали! – Антон встал со скамейки, до которой добралось жгучее Солнце. – А чиновница на твою жену похожа.

– Со спины очень, – согласился я. – Мелкая, блондинистая… и ямочки на локтях. А мордочка, хоть и молодая, но уже потертая карьерой.

– Молодая… а уже с губерами коньяки распивает, – осуждающе проворчал Антон.

– Кстати, жене подарили портрет, нарисованный нейросетью. Так вот он как раз больше похож на эту Елену Николаевну. Только личико на портрете гладенькое.

Мы сели в автомобиль и с нетерпением стали ждать, когда кондиционер охладит салон.

– Все равно ощущения не те… Я про охоту.

Антон согласно кивнул, прислушиваясь к звуку мотора, потом рассмеялся:

– Как в анекдоте про Матроскина: «Не правильно, дядя Федор, презерватив надеваешь! Для лучших ощущений надо одевать пупырышками во внутрь!»

– Лечебные кошки… – я вспомнил свою недавнюю мечту. – Хорошо бы нейросети придумали устройство, которое принимало бы наши болезни на себя.

– Ага, жрать всякую дрянь кастрюлями, безобразничать с Дорианом Грэем, а страдать за вас будет нечто маслом нарисованное в рамке?

– Портрет Дориана – сказка, а я про реальную науку.

– Если реально, то поехали на Ахтубу лечить твои болячки, – Антон включил передачу.

Глава 2. Ахтуба.

Раздосадованный, я возвращался из реки к машине по широкому пляжу. Песок скрипел под ногами, как снег в мамонтовой тундре. К носкам цеплялись колючие семена-ежики дурнишника. Я дотерпел до самого лагеря под тремя старыми тополями, бросил на траву ласты, разрядил в ближайший ствол ружье и только потом начал отдирать от носков въедливые колючки. Антон вылез из машины, поправил очки и удивленно спросил:

– Рыба-то где?

– В речке, – буркнул я, снимая костюм и ежась от порывов прохладного ветра. – Видишь, погода меняется.

– Да, прохладно! Приятно! Но жрать хочется! Я на рыбу рассчитывал. – Антон широко развел руки. – Вот на такую знаменитую ахтубинскую рыбу.

– Опоздал ты со своими запросами лет так на сорок… И всю дорогу: «Жрать, жрать!». Поехали в магазин.

– Сам удивляюсь: годами на диетах сидел, а тут просто жор напал! – Посохов взглянул на далекий ахтубинский обрыв, за которым пряталось село. – Пешком схожу. Заодно потренируюсь, а то и впрямь жиром заплыву.

– Там, за грейдером, бывшие пруды рыбхоза. Цапель разных уйма! Сфотографируй.

Антон вернулся на закате крайне удрученный: не смог забраться на простенький косогор.

– Высота детская, а у меня и голова кружилась, и мандраж…

– Продукты?

– Да я и купил мало, и почти все съел.

– Тогда бери маску и ласты, пойдем охотиться. Мне трудно нырять на рабочую глубину, может, у тебя получится.

С нырянием у Антона получилось еще хуже, чем с походом в село, но я сумел добыть три карасика, от которых к утру не осталось даже косточек. С наступлением холодного рассвета мы обнаружили, что оба простудились после ночных бултыханий в речной воде. Пришлось срочно возвращаться в бывший родной мне город и снять посуточно однокомнатную квартиру в обшарпанном доме. Ночлежка встретила специфической смесью запахов с явным доминированием тухло-кислой компоненты. Я сморщился и позавидовал Антону с наглухо заложенным носом.

– Значит, у нас не ковид, – сделал он очевидный вывод и понес пакет с продуктами на вонючую кухню.

Плотно набив желудки под пессимистично-утешительные новости из телевизора, мы повалились отсыпаться. Я на расшатанную кровать, он на холмистый диван.

– Как тебе? – спросил я, пытаясь устроиться на промятом матрасе.

– А какой самый мягкий грунт для ночевки в походе? – ответил он вопросом на вопрос.

– Песок?

– Нет. Средняя по размеру галька, а песок - одно из самых твердых… – прогундосил Антон и тут же отключился.

Спалось тяжело. Я часто просыпался от храпа разболевшегося друга, щупал его горячий лоб, а потом сам проваливался в болезненный сон. Оказалось, что самое неудобное ложе - это матрас, набитый шишками, когда у тебя температура. Где-то среди ночи проснулся сходить в туалет и еще во сне почувствовал мерзко-сладкий запах. Почти наощупь добрался до ванной комнаты и включил тусклую лампочку… У самой стены, под трубой, висело тело… Вздутое тело висельника источало смрад, заглушавший все остальные запахи квартиры. Спотыкаясь, я бросился к спящему Антону, пытаясь растолкать его. Безжалостно сильно тряс товарища за плечо… и проснулся весь в поту. В ванной горел свет. Хотелось в туалет, но запах! И я опять провалился в сон.

Очнулся на рассвете. Свет в ванной по-прежнему горел, но жуткого трупного запаха не было. Приложил руку Антону на лоб. От прикосновения он проснулся и резко встал на ноги.

– Как ты?

– Лучше, – ответил Посохов, с усилием раскрыв глаза.

Спросонку сунулся на кухню, но потом резко заскочил в ванную. Я замер, осматривая в утреннем свете нехорошую квартиру, и вздрогнул от резкого рыка унитаза.

– Купаться будешь? – спросил у взъерошенного и хорошо пропотевшего ночью друга.

– Моются те, кому лень чесаться, – привычно ответил он альпинистской присказкой.

Я со страхом заглянул в ванную. Запаха не было и, естественно, трупа тоже.

– Давай съедем с этой жуткой квартиры! Лучше племянницу навестим. Гостинцы передадим, а она нас борщом накормит! Ты бы знал, какой она борщ готовит!

– Обязательно узнаю, но не на рассвете же к ней заваливаться. Готовит она в лучшем случае к обеду. У нас времени еще пол дня. – Антон посмотрел на мой затравленный вид и предложил: –Позавтракаем курочкой, чуть поваляемся, потом доедим оставшиеся продукты и свалим к твоей племяннице на борщ.

Перспектива вкушать еду в этой тухлой обстановке меня не обрадовала. Я посмотрел на его усохшее от прошлых голодовок лицо с глубокими вертикальными морщинами и вдруг поразился:

– Ты беспрестанно жрешь все последние дни, а мордочка как была скукоженная, так и осталась! И не хочу я в этой мрачной квартире торчать.

– Ты иди отлей. – Антон заметил, что я переминался с ноги на ногу, но заходить в ванную не хотел. – Ты ныряешь по ночам в коряги, а в туалет боишься зайти?

– Это у меня наследственное от внучки. Она тоже боится пустых комнат в собственной квартире. Я собрался с духом и переступил порог.

– Если ты такой трусишка, как ты рыбу добывал под водой?

– Хитростью и зрением. У меня очень широкое зрение: практически за ушами вижу.

– Да и ешь так, что за ушами трещит. Давай быстрее мой руки. Я курочку разогрел в микроволновке.

В густой смеси запахов съемной хаты невозможно было оценить свежесть копченой курицы. Да мы и не стали заморачиваться. Собрав кости в пакет для деревенских собак, дружно отправились гуськом мыть руки. Я без сомнений решительно вошел в ванную первым. Антон стоял на пороге. Вымыв руки, я внимательно осмотрел свое измученное болезнью лицо: широкие, почти азиатские скулы, крупные мешки под глазами и никаких следов упитанности.

– Ну что застрял? Давно себя не разглядывал? – поторопил меня Антон.

– Давно. Даже как-то непривычно, будто смотрю из чужой глубины на себя.

Я повернулся в пол-оборота к другу, но краем взгляда заметил, что отражение в зеркале осталось на месте. Думал, померещилось, но тут я увидел глаза Посохова… Он вдруг резко метнулся к выходу из квартиры. Мурашки побежали по моим онемевшим и обездвиженным от первобытного ужаса ногам. Промелькнула мысль: «И это он меня трусишкой называл!».

Но Антон вернулся. В руках он крепко сжимал подводное ружье с прикрученным к нему фонарем.

– Отойди, я посмотрю!

Мы пыхтели вокруг старого, заляпанного зеркала, просветив его со всех сторон. Ничего примечательного. Углы потемнели от сырости и… все.

– А давай теперь ты внимательно посмотришь на себя.

– Ну…