Олег Матвеенко – Свора Ориона (страница 4)

– Чувствуешь взгляд, как бы изнутри?

– Да.

– Так, повернись… медленно…

Теперь я метнулся к выходу, к нашим сумкам, и вернулся в ванную комнату с длинным заряженным ружьем.

– Стой! – возопил Антон. – Ты меня пригвоздишь к этому злосчастному зеркалу. Поехали отсюда.

– Продукты бросим здесь?

– В машине доедим.

***

Оксанку я знал с пупенку. В детстве у нее были распахнутые сине-серые глаза. Такие глазища ищут режиссеры для своих фильмов. Но откуда возьмутся режиссеры в ахтубинских деревнях? Потом она вышла замуж, родила Илью, затем Василису и превратилась в плотную, энергичную женщину. Эмоциональную, а иногда суматошную. С годами разрез глаз стал хитровато-лисий, как потом оказалось, очень модным. Увидев меня во дворе, она кинулась обниматься, несмотря на мои предупреждения об инфекции:

– Дядя Олег! Наконец-то!

– Привет, Оксанка! Ты подальше от нас. Мы болеем.

Я оглянулся на Антона, который смущенно топтался у калитки.

– Это Антон Посохов, – представил я его. – Друг юности и, к сожалению, старости.

– Ну почему?! – возмутился Антон, подтягивая живот и выправляя спину.

– Где Лешка и дети? – спросил я, прерывая его долгие и аргументированные рассуждения о том, что он еще крутой перец.

– Ребята завтра из лагеря возвращаются, – она громко и немного обреченно вздохнула. – Учеба! А Лешка в командировке. Давайте я вас борщом накормлю. Голодные, небось.

– Очень, – ответили мы оба разом.

Утренний, чуть настоявшийся борщ был бесподобен. Прав был тот музейный сторож: жизнь налаживается!

– У нас тут на поселке свадьба недавно была, так мы кабанчика прирезали. Мясо подруге отдала, а кости на борщи оставила.

– Мы тоже костей привезли для собачек. Куриные им можно?

– Этим все можно, – махнула она рукой.

Оксанка крутилась на кухне, беспрестанно предлагая нам деревенские разносолы. Потом со словами: «Совсем забыла» – полезла в подвал.

– Можно мне еще борща? – Антон взял в руки опустошенную глубокую миску.

– Оксан, а Лешка когда вернется? – громко спросил я.

– Ночью, – глухо ответила она из подвала.

– Тогда оставь борщ в покое, – остановил я порыв Антона. – Мы и так здесь сожрали все, что увидели. Лешка огромный, как грызли. Ему пол кастрюли борща на один зубок.

– На Камчатке медведи больше хваленых грызли, – обиделся Антон.

– Вы о чем? – Оксанка поставила на стол запыленную трехлитровую банку с абрикосовым вареньем.

– Антон тут о Камчатке вспомнил.

– На рыбалку ездили? Лешка так мечтает красную рыбу половить… с икрой.

– Нет, он на вулкан хотел там залезть, а погода не позволила.

– Инструктора не разрешили, – уточнил Антон.

– И правильно! Та группа, которая прилетела их сменить, пошла, и туристы погибли.

– Ужас! Я что-то помню в новостях.

Оксанка наложила варенье в большую миску с горкой, разлила всем чай и поставила пряники на стол. Села напротив и вопросительно посмотрела на меня.

– Мне это нельзя есть, – сказал я, глядя в замечательные глаза племянницы в упор.

Но вдруг ее взгляд потемнел, голубые зрачки вдавились в лисий разрез:

– Дядя Олег! Что с вами?! – истерично выкрикнула она.

– Диабет, гипертония и полинейропатия… – завел я свою нудную шарманку о болячках.

– Нет! У вас что-то с глазами! Оттуда что-то смотрит!

Она вскочила, едва не перевернув стол. Посохов чуть не подавился полной ложкой с вареньем.

– Там что-то есть! – почти истерила она.

– Спокойно! – я попытался остановить неожиданный психоз. – Это моя голова! Что там может быть?

– Вообще-то в голове очень много чего может быть, – обескураженный Посохов облизывал ложку из-под варенья. – Голова - предмет темный. Исследованию не подлежит. Классика.

– Исследование! – меня пронзила мысль.

Я прошел мимо притихшей Оксанки в ванную. Посмотрел на свое отражение и чуть отвернулся, а противное отражение не шелохнулось!

– Дело не в зеркале! – крикнул я. – Оксана, посмотри Антону в глаза.

По ее рыданиям я понял: посмотрела.

***

– А ты что-нибудь видишь в моих глазах? – Антон притормозил автомобиль на обочине.

Я внимательно осмотрел его худощавое лицо с вертикальными складками морщин.

– Вижу, что твой хронический конъюнктивит пропал. А еще вижу, что жрешь ты как не в себя, а мордяха так усохшая и осталась.

– Сам удивляюсь! И живот не растет. Что делать будем?

– К Доктору поедем. Я, правда, его сто лет не видел, но…

Доктор - это не только прозвище моего старинного приятеля, но он реально работал травматологом. Мы начинали с ним нырять, когда он был еще студентом. В те времена можно было опустить голову в реку и увидеть стаю рыб. Больших. Потом он стал врачом, увлекся не только подводной, но и другими видами охоты. Закупил себе арбалеты и охотничьи ружья. Я по молодости рыбу стрелял без особого сожаления, а вот животных не мог. Доктор такой щепетильностью не обладал. Бил все, что движется. А ехать к нему я решил из-за его взгляда, в прямом смысле. Его нос с ярко выраженной горбинкой разделял два серых зрачка. Каждый из них жил немного обособленной жизнью, но вместе они формировали обеспокоенный, мутноватый взгляд, похожий на мой утренний в зеркале.

С Доктором мы пересеклись в маленькой кафешке с тихой, не навязчивой музыкой. Он долго молча попивал пиво с чесночными гренками, разглядывая мое лицо:

– Постарел в Москве-то. Говорил тебе: «Оставайся».

– Тут депрессивный регион. С работой плохо, – включил я старую отмазку.

– Ну да… а с головой теперь хорошо? Нырять теперь не можешь?

Я согласно кивнул:

– Но это не Москва… Хотя диабет, может, и столица усугубила.

– Все неприятности начинаются в Москве. Привезли нам как-то синтетическую реальность. Шлем на голову одеваешь и охотишься в разных позах. Мужики валом на эту петрушку шли. И охотники, и простые… Забавно было, а потом начался сезон, и начались проблемы.

– Со зрением? – заинтересованно спросил молчавший до этого Антон.

– С психикой, – посмотрел на него своим странным взглядом Доктор. – Настоящих животных убивать разучились, даже матерые охотники.

– Даже ты?