Олег Лукошин – Шурум-бурум (страница 7)
– Это не тот мир! – вопил я интеллигентам. – Вы создали себе иллюзию! Мир прост и прекрасен, а вы вместе с олигофреном Шопенгауэром исказили и изуродовали его! Вы движетесь в пропасть!
Мне демонстрировали интеллектуальное кино. Меня выворачивало наизнанку, меня тошнило от всех этих Феллини, Годаров и Гринуэев. Я блевал кровавыми сгустками и умолял показать мне какую-нибудь простую и незатейливую комедию.
– «Американский пирог»! – взывал я к совести интеллигентов. – Покажите мне «Американский пирог»! Ну, или «Тупой и ещё тупее». Неужели в вашей видеотеке нет этого прекрасного фильма? Господи! – рыдал я, – ну хотя бы «Операцию «Ы» вы можете мне показать?!
Всё было напрасно. Жестокие и холодные интеллигенты планомерно уродовали мой внутренний мир.
Мне казалось, что всё, наступил конец. Что я сдамся, откажусь от своей сущности, предам своё естество и стану бархатным очкастым интеллигентом, который, щурясь, будет вчитываться в бессмысленные статьи в журнале «Вопросы литературы», смотреть по каналу «Культура» цикл передач «Графская усадьба» и дрочить под музыкальные экзерсисы Карла-Хайнца Штокхаузена.
Но чудесным образом всё изменилось. Пролетарские активисты, обеспокоенные моим долгим отсутствием, начали догадываться о том, что меня держат в интеллигентских казематах. Подготовив боевой отряд, они ворвались в эту обитель зла и освободили меня.
У дверей тюрьмы меня встречала восторженная толпа пролетариев.
– Лу-ко-шин!!! – скандировали люди. – Лу-ко-шин!!!
– Братья! – взобравшись на импровизированную трибуну, обратился я к ним. – Замыслы интеллигентов провалились! Олег Лукошин был и остаётся пролетарским писателем!
– Ура-а-а-а!!! – возликовала толпа. – Лукошин с нами! Лукошин наш!
– Олежка! – кричали мне старики. – Ты истинный сын русского народа! Возглавь нас! Поведи нас на Москву! Мы все как один пойдём за тобой. Настало время раз и навсегда разделаться с интеллигентами!
– Вы правы, братья мои! – крикнул я. – Интеллигенты заслуживают мучительной смерти!
– Смерть! – негодовали люди. – Смерть интеллигентам!
– Смерть! – вопил я. – Смерть ублюдкам от культуры!
– Смерть!!!
– Смерть варварам науки и искусства!
– Смерть!!!
– Смерть извергам рода человеческого!
– Смерть!!! Смерть!!! Смерть!!!
И я повёл народ на Москву…
Гнилая карма Лукошина Олега
– В прошлой жизни я был Фёдором Михайловичем Достоевским, – торжественно объявил я.
– Быть того не может! – усмехнулась Наталья.
Шёл второй час ночи. У Натальи была ночная смена в магазине. Мы сидели в подсобке и тянули разливное пиво.
– Вот смотри, – начал я объяснять. – Достоевский родился 30 октября. А я – 11 ноября.
– Ну и где тут связь?
– 30 октября – это дата по старому стилю. Разница между старым и новым стилем – 12 дней. То есть, если высчитывать дату его рождения по новому стилю, окажется, что он родился именно 11 ноября.
– Не слабо!
– Представляешь, мы родились с ним в один день!
– Поздравляю. Только с чего ты решил, что это позволяет тебе думать, будто ты был им в прошлой жизни?
– Ну как же! – возмутился я. – Чего тут не понять?! Ведь я такой же талантливый как он! В чьё же ещё тело должен вселиться Достоевский в своей новой инкарнации, как не в моё?
Наталья саркастически качала головой.
– Чё-то ты заврался, Олежек, – сказала она. – Жидкие у тебя аргументы.
– Он писатель, и я писатель. Он гений, и я тоже. Ты же читала мои рассказы, как ты можешь не чувствовать мой грандиозный талант?
– Да как тебе сказать… «Беззаветно влюблённые в порнографию» и «Умная мама» мне понравились более-менее. Есть над чем приколоться. А вот «Психоанализ», «Просто любовь» и особенно «Обнажённая» с «Фестиной» – это чистой воды извращения. Сразу видно, что у тебя с головой не всё в порядке.
– Одинаковая дата дня рождения – это явный знак. Короче, я понял, понял со всей безапелляционной очевидностью: ну кем я мог ещё быть в прошлой жизни, как не Достоевским? Только им. Однозначно им.
– С чего ты решил, что есть какие-то прошлые и будущие жизни? Жизнь одна-единственная. Сдохнешь – и нет тебя.
– Э-э, – сокрушённо махнул я рукой, – вот теперь мне понятно, почему ты работаешь продавщицей, а не Голливудской кинозвездой. Потому что ты находишься в плену примитивного материализма. Потому что тебе чужд идеалистический подход к жизни. Прошлые жизни, карма – реальная вещь, я абсолютно уверен в этом.
– Что-то и ты не в Голливуде работаешь.
– Это временно. Он от меня никуда не денется.
В магазин кто-то вошёл. Сначала донёсся звук открываемой входной двери, а потом раздались нетвёрдые шаги.
– Девушки! – закричал вошедший мужчина хриплым подвыпившим голосом. – Есть кто живой?
Наташа поднялась.
– Ладно, верь в свою карму, – сказала она мне, – если очень хочется. Только это всё бред.
Она вышла к покупателю. Тот взял бутылку водки и какую-то закуску.
– Ну и чего ты, Лукошкин, добился в свои тридцать лет и со своим идеалистическим взглядом на жизнь? – вернулась она в подсобку. – Два рассказа в районной газете «Ленинская правда». Вот и всё, чем ты можешь похвастаться.
– И один – в «вагриусовском» сборнике, – сказал я. – А за Лукошкина ответишь.
– Я видела имя под твоим рассказом в газете. «О. Лукошкин». Вот как там написано.
– Они ошиблись. И в газетах я больше не печатаюсь. Они деньги платить не хотят и целые абзацы выкидывают. Да и бессмысленно это. Публикацию в районной газете никто всерьёз не воспринимает. Там хоть всю жизнь печатайся – толку не будет.
– Всё равно, как ни крути – не впечатляют твои достижения.
– А Интернет?
– Что Интернет?
– Ты знаешь, какой я популярный в Интернете?
– А ты популярный?
– Я о-го-го какой популярный! Мало кто сравнится со мной по популярности. Все меня любят, все уважают.
– Дама и господа! – начала паясничать Наталья, – сегодня мы вручаем Нобелевскую премию Олегу Лукошину!
– Смейся, смейся.
– Олег Лукошин – бывший Достоевский! К сожалению, мы не могли вручить ему премию, когда он был Достоевским, потому что нашей премии тогда не было. Но сейчас мы исправляем ошибку. Вот тебе, Олег, две Нобелевские премии: одна за Достоевского, а другая за себя.
– Очень смешно, очень.
– А давай мы тебе и третью дадим! Сразу, чтобы не искать тебя в следующей твоей инкарнации?
– Наталья, а в рыло?
– Нет, Олежек, не тянешь ты на современного Достоевского.
– Ну правильно. Кому сейчас нужна такая мутотень, которую я писал будучи Достоевским. Новое время требует новых подходов.
– Не впечатляют твои подходы.
Я горестно вздохнул. Разумеется, Наталья ни уха ни рыла в литературе не понимала, но какие-то жалостливые струны она во мне задела. Есть такие люди – они умеют выводить человека из себя. Несомненно, она принадлежала к их числу.