Олег Лукошин – Королева ветрогонов (страница 4)

Но в целом – и видела это тётя Полина вполне отчётливо – дело делалось успешно. Наташа взрослела, крепла умом и волей, обретала внятные соображения и цели в жизни. Ну а генеральной линией, раз в самые ранние годы обнаружился у неё такой редкий талант, справедливо посчитала тётя Полина занятия ветрогонством. Занятия с прицелом на твёрдую реализацию в этом направлении искусства.

В первые годы она сама, по мере своих сил и знаний, передавала девочке премудрости этого оригинального творческого деяния. Как правильно питаться, чтобы нужные газы в нужной консистенции скапливались в прямой кишке, как управлять сфинктером, чтобы выдавать звуки разных октав и тональностей, как напрягать мышцы живота и таза, какую позу занимать, чтобы звуки формировались наиболее легко и послушно – все эти азы перешли к Наташе именно от тётки.

Ну а когда пошла девочка в общеобразовательную школу, уже вполне мастеровитая в ветрогонстве, с богатым репертуаром и чётким пониманием своего таланта и возможностей, то поняла Полина, что не хватает уже её опыта и навыков для продолжения успешного совершенствования. Естественным образом возникла мысль о репетиторе. Возникла – и в самые кратчайшие сроки была победоносно реализована.

Василиса Тимофеевна, а фамилия у неё была Пономарь – так звали преподавательницу, на частные уроки к которой попала Наташа. Впрочем, «попала» – слишком вольно сказано, потому что было в выборе именно этой наставницы со стороны тёти Полины куда больше здравого и расчётливого расклада, чем может показаться на первый взгляд. Помимо того, что Василиса Тимофеевна, чей возраст перешагнул за семь десятков, была, безусловно, опытным и мастеровитым преподавателем-ветрогоном, она работала в своё совсем недавнее время в Академии ветрогонного искусства, прекрасно знала людей и порядки не только в самой Академии, но и в примыкавшей к ней школе-интернате, накоротке общалась с самим Богоявленским – в общем, была самым что ни на есть нужным и полезным человеком для юной талантливой девочки.

Приняв Наташу к себе в ученицы несколько высокомерно и отстранённо, Василиса Тимофеевна быстро распознала в ней редкий талант, дикую и лишь едва огранённую жемчужину, с которой вполне реально добиться не просто хороших, а самых что ни на есть высоких и поистине удивительных результатов. Госпожа Пономарь даже по-своему загорелась от перспектив поработать с такой необыкновенной девочкой. Плату за обучение брала умеренную, охотно перерабатывала, не прося за дополнительное время ни копейки, да и вообще постепенно стала относиться к Наташе не просто как к ученице, а как к собственному протеже.

Именно она, Василиса Тимофеевна, обнаружив в Наташе прекрасную способность к артикуляции и созданию многочисленных обертонов на высоких нотах, вытащила девочку в колоратурное сопрано – в котором никто, за исключением редких и коротких пассажей, в ветрогонной музыке не работал. Преимущество это, как понимала не только наставница Наташи, но и тётя Полина, было серьёзным аргументом, настоящим козырным тузом не только для поступления в школу-интернат, первую степень творческой пирамиды, но и для всей последующей реализации в музыке, которая, вне всякого сомнения, есть проявление божественного среди смертных.

Василиса Тимофеевна, надо заметить, помимо прочего тоже внесла свою посильную лепту в нежную обработку членов приёмной комиссии школы-интерната, переговорив с ними по поводу Наташи, благо прекрасно знала их всех, включая директора Марьяну Захарьевну, свою бывшую ученицу. Но это, как понимали все, был вовсе не тот случай, когда ребёнка приняли по блату и вопреки осмысленной логике. Нет, все отчётливо увидели в Наташе Решетиловой маленькую, но настоящую звёздочку, которой – прояви она к тому должное усердие – суждено будет ярко и звучно засиять в небольшой пока вселенной ветрогонного искусства, столь вызывающе-оголённого и возмутительно-прекрасного.

Глава 3

Для многих обучение в школе-интернате ветрогонного искусства, особенно в первые месяцы – настоящее испытание. Как физическое, так и психологическое. Порядки здесь самые что ни на есть спартанские, как в суворовском училище. Ранний подъём, интенсивная зарядка с намытыванием кругов по стадиону и силовыми упражнениями, причём в любую погоду независимо от времени года, лёгкий завтрак, массивный дообеденный блок общеобразовательных уроков, короткий и умеренный обед, а затем послеобеденный блок профессиональной специализации, который обычно затягивается до самых поздних часов – его ученики проводят в специальных ветрогонных классах, по виду и функционалу весьма напоминающих балетные. Там длинные, во всю стену зеркала, жёсткий и гладкий паркет, и даже станки имеются, деревянные брусья, у которых ребята учатся выбирать правильные позы. В уголке стоит стол со специальными напитками и кушаниями – но не для того чтобы утолять голод, а исключительно ради выработки в кишечнике соответствующей консистенции для извлечения нужных звуков в необходимых октавах и тональностях. В силу своеобразной специфики – ветрогонство не только громкое, но и пахнущее искусство – классы постоянно проветриваются. Как правило, там всегда открыто окно, будь то осень или зима, и дети, особенно самые неподготовленные и не закалённые, постоянно, как ни стараются преподаватели уберечь их, подхватывают простуды.

– Ветрогон – это не просто музыкант! – просветила всех новичков на торжественной линейке в честь нового учебного года Марьяна Захарьевна Липницина, директор школы-интерната. – Это гимнаст, акробат, балерина и симфонический оркестр в одном лице. Так что не ждите здесь лёгкой жизни и поблажек в учёбе. Выражусь предельно просто и цинично: здесь вас ждёт самый настоящий концлагерь, где надо, сжав зубы, терпеть трудности и вкалывать до посинения. Слабакам здесь не место!

Тогда, на линейке, эти слова директора были восприняты как родителями, так и детьми по большей части в виде шутки. Мол, сгущает женщина краски, создаёт соответствующую тональность, чтобы подготовить воспитанников к учёбе и терпению. Но когда начались первые занятия, все поняли, что это истинная правда – так оно и есть: безжалостный концлагерь с ежедневными расчётливыми и изощрёнными унижениями, в котором выживают только самые стойкие.

Первый год, а точнее, первые два-три месяца – необычайно тяжёлый период для любого ученика школы ветрогонства. Именно в этот промежуток они чаще всего и ломаются. Чуть ли не четверть, а в отдельные годы и треть новичков отсеивается в самые первые учебные месяцы. Потому что просто-напросто устают плакать, надрываются от изнеможения и не находят в себе сил сдерживать вулкан эмоций, который так и бьёт через край. Особенно тяжело рафинированным мальчикам и девочкам из благородных и интеллигентных семей. Их в ветрогонство приходит немало, потому что этот вид искусства закрепился в общественном сознании как самая изысканная, едва ли не наивысшая форма творческого проявления, где за низменным физическим деянием стоит высочайшее биение духа, мощнейший порыв, выводящий в заоблачные выси, да и вовсе за пределы земной стратосферы. Это красивое и вдохновенное понимание ветрогонства с лёгкой руки нескольких влиятельных критиков, искусствоведов и писателей плотно вошло в коллективное сознание чуть ли не во всём мире и отчаянно привлекает к себе многочисленных служителей, хоть те в большинстве своём и не понимают, каких сил и мук оно стоит. Вот и настигает таких благородных мальчиков и девочек жестокое разочарование при первом же столкновении с суровой реальностью профессии.

С детьми из простонародья тоже не всё гладко. И они отсеиваются в первые месяцы, причём порой куда в больших количествах, чем столичные интеллигенты. С ними другой коленкор и иное восприятие: они шли в высокую профессию, чтобы избавиться от всего низменного, от примитивного быта, от постоянных унижений, от несвободной и убогой жизни – а здесь, в школе, сталкиваются с тем же самым, от чего бежали. Те же унижения, та же тотальная несвобода, тот же ограниченный быт. Ну на фига всё это терпеть?

Так что отсев в школе-интернате постоянный и непрекращающийся. Самый обильный – на первом годе обучения. Но и на последующих ничуть не легче. Только привык человечек к требованиям, только посчитал, что преодолел черту и вытерпел все напасти, как они на новом уровне с новым витком и новыми изощрёнными проявлениями на него сваливаются. Ну а тем, кто вытерпит школу и переходит в Академию, тоже расслабляться не следует. Потому что в Академии ничуть не легче: выкидывают за любую провинность, за любое несогласие с методами и формами обучения, за любое сомнение в правильности образовательного курса.

Вот и получается, что при огромном числе желающих, при высочайшей привлекательности и заманчивой творческой реализации профессии, после десяти с лишним лет школы и Академии на выходе остаётся жалкая числом кучка артистов. С одной стороны это очень даже неплохо, потому что все при деле и для каждого находится кусок хлеб, а порой и с маслом. С другой же – проблема и головная боль для продюсеров и артистических директоров, потому что все имеющиеся артисты давно разобраны, новый приток крайне скудный, а спрос на ветрогонов имеется и заработать на них всегда реально.