Олег Лукошин – Королева ветрогонов (страница 5)
Нет, академическим образованием, разумеется, ветрогонное искусство не ограничивается. Есть пусть и немногочисленное, но достаточно заметное число артистов, которые выходят в люди сами по себе. Но среди них тоже своя специфика, свои внутренние ограничения. В основном это рок-группы или же какие-то не в меру оригинальные солисты, пытающиеся воздействовать на публику не столько содержанием, сколько формой. Фри-джаз, кабацкая электроника, псевдофольклорная романтика – этакий исполнительский примитив, заполненный традиционным инструментарием. Да вы таких «самородков» наверняка видели: пёрнет этакий горе-ветрогон один раз, а за ним саксофонист или клавишник выдаёт свою партию, пёрнет другой – а за ним драм-машина в соло бросается. Вот и получается, что ветрогонства там три процента от силы, а остальное – обыкновенная, традиционная музычка, которую и без всяких ветрогонов на любом стриминге хоть жопой жуй. Ни Вагнера, ни «Битлз» такой доморощенный исполнитель пропердеть не в состоянии, ну да как-то держатся они ещё, какую-то копейку зарабатывают – исключительно в провинции, да и то в силу тотальной музыкальной неграмотности простонародья.
С настоящим академическим ветрогоном, у которого в арсенале симфонии, оперы и песенные шедевры, исполняемые при этом целиком и полностью сфинктером, такие провинциальные чесальщики, разумеется, не идут ни в какое сравнение. Серьёзные критики и музыковеды уже устали обличать их в своих журнальных статьях и постах в блогах, но иной степени воздействия на них пока не выработано. Время от времени пытаются серьёзные ветрогоны ограничить жизнь поддельщиков экономическими мерами, да неизменно наталкиваются на благородные российские законы, не позволяющие запрещать свободную музыкальную коммерческую деятельность. Так и перетекает всё по кругу: шишел вышел – другой кон пошёл. Одни возмущаются и за чистоту жанра ратуют, а другие втихаря по ресторанам и клубам деньгу срубают. Ну да каждому один бог судья!
Ждала тётя Полина, с большим внутренним напряжением ждала от своей племянница и названной дочери Наташи каких-то срывов в эти первые месяцы, потому что прекрасно была наслышана о тех трудностях, с которыми сталкиваются дети. В субботу, когда детей отпускают до воскресного вечера домой, она ждала Наташу в фойе школы с большим внутренним трепетом. Его многократно усиливало происходящее вокруг: через дверь, уходящую в жилую зону, выходила наружу заплаканная ребятня с вещами, которую встречали нервные и разочарованные родители. Вот выбрался мальчишка – весь в слезах и соплях, волочет по полу огромную сумищу, из которой на ходу вываливаются трусы и футболки, рыдающая мамочка истерично пытается его успокоить, но только накручивает ещё сильнее, и вот, оба трагических персонажа, после выплеска в атмосферу тонны слёз и криков, медленно ползут к входной двери, чтобы навсегда покинуть чертоги этого храма искусства, проклиная его последними словами и желая сокрушительного краха. Вот выползла в коридор заплаканная девчушка – талантливая девочка, сообразительная, вроде бы Ириной зовут, на экзамене все её хвалили и предсказывали большое будущее, но нет, тоже не справилась с эмоциями и распорядком дня – выползла и на папе с мамой обессиленная повисла. Те держатся спокойнее, ладно-ладно, шепчут, ничего страшного, но горечь-то не утаишь, разочарование вместе с возмущением так и плещет через край, да и понимание угнетает, что куда-то устраивать её теперь придётся, хоть в ту же общеобразовательную школу, а это тоже усилия, тоже нервотрёпка. В общем, крах и тоска.
Ба, а это кто такая бодрая и весёлая, улыбочкой всё фойе полутёмное озаряет?! Да неужели это Наташа Решетилова?
– Наташа, радость моя, как ты? – бросилась к ней Полина, ожидая услышать в ответ всё, что угодно, потому что знала – отчислить здесь могут запросто, не оповещая родственников.
– Хорошо! – отвечает та.
– Прямо хорошо-хорошо, или что-то беспокоит тебя? – не унимается тётка.
– Хорошо-хорошо, – кивает та.
– Ну и ладно! – целует её Полина в обе щёки. – Ну и слава богу!
Она, хоть и не поощряется это, всё же заглянула к директрисе расспросить, что и как там с Наташей. Марьяна Захарьевна, отбивавшаяся весь день от негодующих родителей, уделила ей пару минут. С Наташей, говорит, всё в порядке, девочка крепкая, не избалованная, с физическими и моральными нагрузками справляется, да и вообще просто молодцом держится! Видно, что готовила её твёрдая рука, да и сама по себе она стойкая, ко всему готовая. Думаю, преодолеет все напасти!
Через неделю – похожая история: пара отсеянных учеников и усталая, но улыбающаяся Наташа. И на следующие недели такая же картина. «Вот как хорошо, – думала тётя Полина, – что я её с ранних лет готовила к трудностям и правильное отношение к жизни выработала. А то бы закончилось всё в самые первые дни – к моей горести и её жизненным несчастьям, которых и так на дюжину людей хватит».
– Наташа, касатик мой, а где подружки твои? – остановила в коридоре девочку Степанида Аграфовна, пожилая и опытная наставница предпенсионного возраста, у которой вот-вот должен был начаться урок с младшими школьниками. – Через пару минут занятие, а никого из вас ещё в классе нет.
– Мы на обеде были, – пролепетала в ответ Наташа.
– Это мне известно, так ведь обед закончился уже. Где Таня, Где Гульназ? Вы готовы с вашим трио?
Как ответить? Честно или лукаво? Если лукаво – то да, занимались. Почти полночи пукали втроём в своей комнате – только вовсе не заданный фрагмент из Прокофьева, а какое-то дурашливое и комедийное его подобие. Как Наташа ни пыталась настроить девочек на серьёзное самостоятельное занятие, те всякий раз в смешки и кривляние скатывались. Начнёт Наташа тему, серьёзно, вдумчиво, с вдохновением настоящим, а подруженции тут же всё испортят. Таня выдаёт жирный и густой, совершенно немузыкальный пук, Гульназ тут же какие-то хрюканья попой воспроизводит – и хохочут, по кроватям катаются, ножками от восторга дрыгают. Сущие дурочки! Неужели не понимают, что назавтра с них спросят урок?
– Почти готовы, – ответила Наташа. – Если вы дадите нам несколько минут закрепить произведение, то сегодня его исполним.
– Да я-то дам вам минуты, только где твои напарницы? – недоумевала Степанида Аграфовна. – Прячутся что ли? Ну-ка, Наташ, сбегай в вашу комнату, проверь. Если они там, гони их на урок! А то что себя позволять удумали!
Исполнительная Наташа, захлёбываясь от нетерпения и чувства ответственности, побежала в свою комнату. Девочек там не было. Где они? Неужели и вправду от урока спрятались?
В интернате ученики живут в комнатах по четыре человека. Только в двух старших классах разбивают по два, потому что там нагрузка выше и ответственности, требующей самостоятельных погружений в предметы, больше. Но в комнате Наташи одну девочку уже отсеяли. Варвара её звали. Варвара Гогричиани. Точнее, она сама сбежала после нескольких недель истерик и плача, уговорив-таки родителей забрать её из этого кошмара. Сейчас их в комнате трое – она, Таня Аверина и Гульназ Залялетдинова. Таню по фамилии прозвали в интернате Веркой, а Гульназ, опять-таки по фамилии, зовут Лялькой. Таня не обижается, она спокойнее, а вот при Гульназ произносить прозвище вслух не рекомендуется – почему-то она реагирует на него слишком болезненно. Визжит и кидается на всех, вне зависимости от возраста, чтобы расцарапать лицо. Одной старшей девочке уже расцарапала. Та её преподам не выдала, но пообещала отомстить. Даже страшно представить, что ждёт эту гордую девочку – и в унитаз обмакнуть могут, и кровать мочой облить. Тут девахи безбашенные. Если младшие ещё по струнке ходят, то старшие только вид делают, что подчиняются. А на самом деле – так и ждут возможности совершить какую-нибудь пакость.
Наташу называют Решетом. Опять фамилия сыграла. Она не то что не обижается, а и вовсе не реагирует на это прозвище, потому что считает, что раз зовут – то так оно и положено. Не девочка, а ангелочек. Вот только слишком уж блаженный, отчего за спиной Наташи, а кто и прямо в лицо ей пальцем у виска крутит.
Даже на мальчишеской половине дисциплина строже, а ребята послушнее. Ну да их и поменьше. А в девичьей части, если только преподы не смотрят – пиши пропало. И курево, и выпивка, и мордобой постоянный. В том числе и от этого убегают из интерната дети – от дедовщины этой безудержной, с которой преподавательский состав никак справиться не может. Есть одна старшеклассница, последний год в интернате, звать её Ангелина, по фамилии вроде бы Кнутсен, а по прозвищу – Кнут. О-о, это вообще не человек, а дьявол! Само зло воплощённое! Мама у неё русская, а папа норвежец, но она его вроде бы и не видела ни разу. А уж прозвище прямо идеально к ней подходит! Изощрённая садистка. Так и норовит на ком-нибудь из девочек злость сорвать. Ни одного слова спокойного, ни одного взгляда ласкового. Наташа как-то раз ей на глаза попалась – так она просто засветилась от каких-то намерений своих подлых и произносит, слащаво этак: «Ах, какая миленькая девочка у нас появилась! Так и скушала бы». Ну да Наташа только улыбнулась ей в ответ, причём искренне, по-доброму, и Кнут даже обомлела от этой неподкупной искренности. Потому что тут же заткнулась и на другое переключилась. Кстати, талантливейшая ветрогонка, говорят. Большое будущее Ангелине пророчат.