Олег Лукошин – Хроники постчеловечества (страница 16)

– Завтра День Ребёнка! – напоминает нам Рада. – Вы пойдёте в городской парк?

Ядро всемогущее! Только этого не хватало! И угораздило нас переселиться в город аккурат под День Ребёнка, от одного названия которого меня передёргивает.

– День Ребёнка… – бормочу я растерянно. – А мы и забыли об этой дате в своей деревенской жизни.

– День Ребёнка – самый трогательный и прекрасный праздник! – заявляет нам, словно школьная учительница, Рада. – Ой, не праздник, конечно, – тут же поправляется она. – Траурный, скорбный день. Но там всегда так много оптимизма! Мы с мужем ходим на площадь каждый год. В этом паблике День Ребёнка отмечают особенно масштабно: шествие по улицам с гвоздиками, десятиминутка абсолютного молчания, во время которой все обнимаются друг с другом и не стесняются плакать, возложение цветов к Камню скорби – он расположен в самом центре городского парка. А потом все сидят в открытых кафе, выпивают, поминая потерянных детей, очень тепло общаются. Это необыкновенно светлый и объединяющий людей день! К счастью, я не потеряла детей во время Великого Перехода, но мой муж оставил в Объективности двоих сыновей. Наша обязанность, наш долг – каждый год вспоминать об этих невинных жертвах.

– Честно говоря, мы не очень любим День Ребёнка, – зачем-то произношу я.

– Ну почему же, можно и сходить, – тут же пытается смягчить мой нежданный цинизм Донни.

– Не любите? – Рада делает круглые удивлённые глаза. – Почему? Вы тоже потеряли детей при Переходе, и это так сильно ранило вас? Я встречала таких людей: их боль так огромна, так тяжела, что в День Ребёнка они прячутся ото всех, чтобы не показывать свои незаживающие раны.

– Нет, у нас не было детей до Перехода, – оправдываюсь я. – Ни у меня, ни у Донни. Просто…

– Просто мы не любим траура, – подхватывает, выручая меня, мой ласковый Донни. – Слёз, скорби… Мы предпочитаем жить в позитиве.

– Это очень интересная точка зрения! – восклицает Рада. – Но прятаться от негатива – это не комильфо, поверьте мне. Я не психолог по специализации, но всё же врач, и кое-что понимаю в человеке. Так вот, прожить негатив в себе, пропустить его через внутреннюю мясорубку и освободиться, в конце концов – это гораздо более плодотворный и здоровый путь, чем прятать его где-то в закоулках души. Рано или поздно он прорвётся и сметёт всё на своём пути!

Эти слова отчего-то отзываются во мне вспышкой эмоций и неожиданным пониманием. Может, так оно и есть на самом деле? Может, все мои проблемы проистекают именно от этого – от не пережитого и не перемолотого в мясорубке негатива?

– Хорошо, мы придём, – говорю я. – В городском парке, ты говоришь?

– Да-да, он здесь неподалёку!

День Ребёнка. День скорби в память о детях, которые остались в Объективности и не смогли пройти цифровую трансформацию. Не смогли все до одного, детей в Обитель не пустили. Прекрасная иллюстрация к природе тех существ, которые окружают нас.

– Не вздумай брякнуть чего-нибудь! – предупреждает меня Донни.

Он куда более покладистый. Он готов принять мир таким, какой он есть. Да и принял уже. А вот я – нет. Преграда, заслон, какой-то неуловимый щит раскрылся внутри и не пропускает эти лживые солнечные лучи, которые брызжут от людей во все стороны. Мне прекрасно известна цена этой обманчивой благости, я слишком хорошо разбираюсь в людях. Успела проникнуться в их сущность за то время, что живу с ними.

Ранняя осень. Лёгкий багрянец в листве. Толпы народа стекаются по улицам к городскому парку. Столько людей сразу я никогда не видела раньше! У всех в руках красные гвоздики, ровно по две штуки. По незнанию мы с Донни сделали себе по три – пришлось выбрасывать лишние в ближайший мусорный бак.

– Кронины! – слышим мы вдруг знакомый голос. – Эй, Кронины! Идите к нам!

Это Рада Андерсен. Она с мужем и тремя детьми, отчаянно машет нам с другой стороны улицы и зовёт к себе. Мы приближаемся – рукопожатия, торопливое знакомство с мужем (он оказывается куда более сдержанным и интеллигентным человеком, чем супруга) и детьми (мальчик Аксель и две девочки – Эмма и Елена). Я невольно взираю на детей с трепетом и сдержанным ужасом – знают ли они, понимают ли, что скоро добрые родители и мудрая система отключат их, растворят?

Увидев мой взгляд, Донни одёргивает меня за рукав. Всё в порядке, сообщаю я ему ответным движением глаз, всё под контролем.

В неумолимом и страшноватом людском потоке мы добираемся до городского парка. Устанавливается жуткая тишина. В воздухе разносятся тревожные звуки колокола. Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь разглядеть колокольню, но вскоре понимаю, что никакой колокольни нет, это какая-то запись или, скорее всего, цифровая модуляция.

Буквально разом, словно по невидимой отмашке все начинают плакать. Плакать и обниматься. Мне никак не плачется, напротив, как-то даже смешно от всего этого человеческого лицемерия, но я пытаюсь изображать скорбь, низко наклоняю голову, чтобы никто не разглядел выражение моих глаз, и послушно обнимаюсь с каждым встречным-поперечным. О, это тяжкое испытание – за десять минут меня переобнимало не меньше сотни человек!

Наплакавшиеся, безмерно счастливые, побросавшие свои гвоздики к Камню скорби и по всему парку, люди рассасываются по ближайшим кафешкам и ресторанам. Мы с Андерсенами тоже присаживаемся в открытом кафе и заказываем по бокалу пива. Дети пьют коктейли.

– Почему вы не заводите детей? – спрашивает вдруг Рада.

– Дорогая, это их личное дело! – делает ей замечание Оскар.

– Нет-нет, я не имею в виду ничего такого! Просто интересно. Ведь это так здорово – иметь детей, проводить с ними всё время, погружаться в их маленькие, но такие животрепещущие проблемки. Дети – это цветы жизни!

– Мы, можно сказать, ещё молодожёны, – отвечает Донни, и я рада, что он опередил моё невнятное и бессмысленное бурчание, которым я собиралась ответить на этот выпад. – Пока нам хватает друг друга.

– Вот видишь! – выразительно замечает супруге Оскар. – Не все смотрят на мир так, как ты.

– Да, это прекрасно – наслаждаться своим любимым, – мечтательно бормочет Рада. – Но потом, когда наслаждение пройдёт, или, скорее, чуть поблекнет, – деликатно поправляется она то ли для нас, то ли для мужа, – надо создавать что-то взамен. Некие стены, основу, на которой будет держаться ваш брак. И дети – это единственное, что будет связывать вас.

– Да, – киваю я, – мы понимаем это. Просто мне очень тяжело расставаться с детьми, когда они вырастают, – придумываю я объяснение и тут же напрягаюсь: не слишком ли глубоко копнула?

– Ах, вот в чём дело! – восклицает Рада.

– Да, это и вправду тяжело, – задумчиво смотрит в свой бокал с пивом Оскар. – Сколько раз я расставался со своими детьми, отпускал их от себя – но так и не смог привыкнуть к этому.

– Вы заводили детей в предыдущие браки? – снова атакует нас Рада.

– Да, конечно! – отвечаем мы с Донни одновременно.

– Но расставаться с ними всё равно невыносимо трудно, – добавляю я.

– Всё так, всё так, – кивает Рада. – Но все мы понимаем, что дети в Обители и дети в Объективности – не одно и то же. Здесь дети даются нам лишь как временное утешение, как своеобразное напоминание о тех реальных детях прошлого мира. Жестоко так говорить, но дети здесь – всего лишь боты.

И она говорит это так спокойно, в присутствии собственных детей! Хорошо, что они увлечены друг другом и не слушают нас, но обрывки фраз и смыслы, содержащиеся в них, непременно доносятся до них.

– Нет, они не боты! – поправляет её Оскар. – Многие, очень многие в Обители считают детей ботами, но это не так. Боты могут жить очень долго, тысячи, миллионы лет. А дети – это цифровые фантомы с ограниченным функционалом. Срок их существования – ровно восемнадцать лет. Увы и ах!

– Вы считаете, это справедливо? – спрашиваю я его и тут же чувствую на себе обжигающий взгляд Донни. Ты ходишь по краю, говорит этот взгляд.

– Нет, разумеется, это не справедливо! – тут же отзывается он. – Но вечность, к которой мы так долго стремились, очень жестока. Может быть, даже более жестока, чем смерть, от которой мы сумели избавиться. Я не вполне согласен с этой жизненной моделью, сконструированной в Обители, с тем, как функционирует здесь институт детства, но вынужден признать, что ничего лучше придумать невозможно.

– Да-да! – поддерживает его Рада. – Признаюсь вам, я всякий раз плачу, когда мои дети растворяются в пустоте. Но что я могу поделать? Позволить им целую вечность оставаться в одном и том же состоянии, оставаться детьми? Но это крайне жестоко по отношению к ним самим. Да и в плане социальной структуры общества это поломает всё наше многовековое устройство. Всю вечность с нами одни и те же неизменчивые дети – но это же сущий ужас!

– А что если у них есть собственное сознание? – я уже и не рада, что включилась в этот разговор, что продолжаю его, но никак не могу осадить себя. – Своё «я»? Душа, в конце концов?

– Безусловно, что-то похожее на сознание у них есть, – отчасти соглашается Оскар. – Но, уверяю вас, это совсем не то, что сознание настоящего человека. Внутренний мир человека несопоставимо сложнее и богаче мира любого ребёнка и бота.

Его супруга молча, но выразительно соглашается с мужем.

А в меня снова вонзается эта старая, но такая убийственно пронзительная мысль, которая не даёт мне покоя вот уже три сотни лет: а что, если это действительно так? Что если именно отсюда всё и произрастает: ребёнок – не человек?