Олег Лукошин – Хроники постчеловечества (страница 18)
– Двоих старших подменил, – говорит он. – Что делать с Еленой – не знаю.
– Мы найдём какую-нибудь одинокую женщину, – отвечаю я. – В ближайшие дни.
– Я не представляю, как ты объяснишь им всё это.
– Я смогу.
Я поднимаюсь наверх, чтобы убедиться. Елена всё ещё ребёнок. Вместо Акселя на кровати лежит Оскар, вместо Эммы – Рада. Точнее, их оболочки с детскими сущностями внутри. Ну а сами Андерсены – в вечном анабиозе. Туда вам и дорога!
– Надо и нам поспать, – спускаюсь я вниз. – Ночка была трудной.
Донни молча кивает. Он совсем разбит и жалок. Даже вздрагивает порой. Давно я его не видела таким. Да и видела ли вообще?
Мы раскладываем в зале диван и укладываемся. Донни тут же отворачивается от меня, я же, напротив, придвигаюсь к нему плотнее и обвиваю рукой.
Сон приходит удивительно быстро. Я почти спокойна, я знаю, как мне жить дальше.
Пробуждаюсь я почему-то в ослепительно светлом, но неимоверно крохотном кабинете. Я сижу на стуле, а вокруг – светящиеся стены, потолок, пол. Никакого подобия дверей.
Раздаётся голос:
– Подозреваемая Лили Кронин. Допрос первый.
Я отвечаю в пустоту:
– У меня тоже есть сознание! Я тоже хочу жить!
***
История Лили и Донни, детей, заведённых четой Кронин, взбудоражила в Обители многих. Проявив недюжинные и ранее не распознаваемые у детей таланты, они сумели взломать коды своих родителей и наложить их на собственные. Кронины были отправлены в нераспознаваемый системой анабиоз, а Лили и Донни прожили триста лет, выдавая себя за своих родителей.
При попытке подмены личностей трёх других детей они были обнаружены и задержаны, а дети возвращены законным родителям. Несмотря на протесты целого ряда граждан, требующих пересмотра статуса детей и ботов в Обители, личности Лили и Донни были стёрты.
После возращения из криминального анабиоза чета Кронин не перестала заводить детей.
Испытание веры
Богиня Ядра! Преклоняюсь пред тобой, ясноокая. Растворяюсь в мудрости твоей и безбрежной благости. Принимаю тебя как Истину и Свет мира, озаряющие душу мою надеждой и благоговением. Властвуй надо мной и распоряжайся жизнью моей по своему усмотрению, ибо ты – Основание и Цельность мира сего. Об одном прошу денно и нощно: позволь мне быть с тобой ежечасно и внимать Озарению сущности твоей безбрежной!
Священник с дипломом кибернетика – что может быть смешнее? Нет, я конечно не исключаю, что отдельные особо прогрессивные деятели искренне бы порадовались такому раскладу, узнай они о моём существовании: этакому ветхому, прогнившему, но всё ещё сущему мостику между наукой и верой. Но сам для себя, да и для ближайшего окружения тоже, я всегда был анекдотичным существом. Человек, застрявший в двух субстанциях: одна нога – на как бы твёрдой почве реализма и научного отражения действительности, другая – в облаке божественных грёз и лихорадочных поисков высшего смысла. Между ними – пропасть сомнений, безмолвие душевных метаний и кошмарная тьма абсолютной потерянности.
Все мои предки до шестого колена по отцовской линии были священниками Евангелическо-лютеранской церкви Баварии и более двухсот лет, один за другим, возглавляли небольшой приход в Крумбахе, что недалеко от Аугсбурга. Крепкие, мордатые швабы, твёрдо стоявшие на ногах и воспринимавшие своё служение как абсолютную непререкаемость судьбы, истинную воплощённость в яви божественного замысла, могучее указание свыше, противиться которому и даже ставить под сомнение величайший грех. Другой жизни они не желали и даже в самых смелых фантазиях могли представить себя лишь в церкви, лишь с прихожанами, лишь в молитвах и наставлениях – но, может быть, в другой географической локации. В том же Аугсбурге или даже в Мюнхене.
Этакий лёгкий излом в семейной традиции начался с моего отца, Гюнтера. Он ничуть не противился участи священника, но Крумбах отчего-то был ему не слишком мил. Папу тянуло в другие немецкие города и даже (вот ведь непоседа!) за пределы Фатерланда. По международной программе Евангелическо-лютеранской церкви он отправился в Азию, на протяжении пяти лет кантовался по разным приходам в нескольких странах, обращая в истинную веру братьев наших смуглых и ускоглазых, пока однажды не вернулся в родной Крумбах с женой-малазийкой, которая была беременна мной.
Жениться на иностранках было не в традициях нашей семьи, но такого уж большого удивления смуглая жена моего отца среди родственников, друзей и соседей не вызвала. Скорее, наоборот, изумляться можно было лишь тому, что до конца двадцать второго века семейство священников Веберов так и не скрестилось ни с одной экзотической ветвью племени человеческого. Рано или поздно это должно было произойти.
Чего уж говорить о крупных европейских городах, если даже наш провинциальный Крумбах к тому времени представлял собой котёл из множества перекрещивающихся друг с другом народностей. Впрочем, главенство породистых белоснежек ещё сохранялось – а вместе с ним и этакое отмирающее, но всё ещё колкое чувство лёгкого белого превосходства. Я вполне себе белый, лишь с едва заметной смуглостью, тёмными, а не русыми, как у предков по отцовской линии, волосами, самой легчайшей раскосостью во взгляде и при этом с голубыми глазами – оттого считался очень симпатичным. С самого раннего детства на мне то и дело останавливали взор женщины и девушки. Мне бы и радоваться этому, да вот только вместе с природной красотой наградил меня Господь Бог и большой стеснительностью, которая, как я сейчас понимаю – прямое продолжение всей моей природной конституции. Не знаю, может быть, водораздел в моей душе стал продолжением смешения кровей в моём теле – ведь ничего не бывает в этом мире просто так – но именно на мне, причём с каждым годом моего взросления всё сильнее и значимее, евангелическо-лютеранская традиция нашей семьи как-то меркла, терялась и отчаянно стремилась к угасанию.
Будучи сыном, внуком, правнуком и пра-пра-пра-сколько там-внуком священника я с младенческих лет прошёл все стадии церковного погружения, помогал на службах, знал все правила и каноны. Оставалось лишь пройти обучение в лютеранской теологической семинарии, куда меня, сына, внука и правнука, приняли бы с распростёртыми объятиями, но я вдруг заартачился и метнулся в другую сторону – в науку. Причём самую что ни на есть современную – поступил на факультет информатики Мюнхенского технического университета.
Дорожку эту – как я понимаю уже сейчас – полунамёками и экивоками сформировала во мне моя матушка, Путри. По-немецки её называли Петрой. Она не то чтобы возражала против моей карьеры священника (она сама после замужества приняла христианство в его евангелическо-лютеранской версии и послушно отсиживала на церковной скамье все службы), но всякий раз, едва сдержанное и практичное семейное воображение рисовало в наших головах абсолютно реалистичную и вполне стабильную картинку моего церковного служения, в её красивых восточных глазах начинал клубиться этакий изящный и многозначительный дымок. Мы с отцом прекрасно его видели и понимали. Дымок означал одно: а почему бы мальчику не заняться чем-то иным?
Отец, надо заметить, вовсе не настаивал на обязательном продолжении семейной традиции и даже поддержал моё желание перевоплотиться во что-то иное, что не укладывается в набившую оскомину семейных деяний. Вероятно, он и сам в глубине души (но лишь порой) мечтал о чём-то подобном для себя. Этаком бунтарстве, разрыве с прошлым, погружении во что-то абсолютно новое, неизведанное и неминуемо будоражащее. Разумеется, карьера слесаря, фермера и даже писателя (о которой я, признаться, мечтал) вряд ли бы устроила моих родителей, а вот технический университет, высокие технологии, компьютерные миры – это их, как ни странно, вполне умиротворяло и не вызывало возражений.
Вот так я шагнул в мир благородной и передовой науки, вполне успешно окончил университет и поступил на работу в крупнейшую технологическую компанию Германии SAP. Шагнуть-то шагнул, но лишь одной ногой. Вторая так и осталась в мире божественных изысканий, тревожных, но благородных поисков смыслов человеческого существования, горького и прекрасного страдания Христова. Подбираясь к своему тридцатилетию, я вдруг понял, что потерял гораздо больше, чем приобрёл, отказавшись от этих строгих линий храмов, от этих нелепых одеяний священнослужителей, от заунывных служб и тоскливой органной музыки, сопровождавшей их. На самом деле в них таилось столько благородного величия, столько чистоты и потаённого смысла, а самое главное – настоящего, а не обманного успокоения души, какого не приносит ни одна, даже самая любимая работа.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.