Олег Лукошин – Хроники постчеловечества (страница 14)
– Они не случайны, ты же знаешь!
– Нам не в чем винить себя! Мы обыкновенные люди, прошлое осталось позади.
– Ах, если бы всё было так просто!
– Всё просто! Всё предельно просто! Надо лишь поверить в это.
– Мне трудно верить. Я боюсь, что однажды всё закончится.
– Нет, я всё же залезу в систему и отредактирую твоё состояние!
– Не смей! – я говорю тихо, но для вящей убедительности беру его за руку. – Я справлюсь.
Он с прищуром разглядывает меня, мой добрый и ласковый Донни.
– Точно? – и этот вопрос не уточнение, он одобрение и нежность.
– Да, я заставлю себя, – киваю я в ответ. – Ничего другого не остаётся.
Невдалеке от нас, растекаясь по полу во всю ширь, тревожно дышит паром лужица горячей воды. Струйка так и бьёт из котла. Донни подхватывает меня на руки и выносит по лестнице наверх. А потом ещё по одной лестнице – на второй этаж, в нашу спальню. Он такой молодец! Стоило психануть только ради этого проявления нежности.
Он укладывает меня на кровать, укутывает одеялами и бежит приготовить чай из пустырника. Несколько минут спустя возвращается с дымящей чашкой, подкладывает мне под голову вторую подушку, чтобы удобнее было пить, и с трогательной обеспокоенностью смотрит, как неторопливо, крохотными глоточками я поглощаю его волшебное варево.
Оно и вправду успокаивает меня. Молча, сплетя ладони, мы сидим на кровати и нежно рассматриваем друг друга. Так здорово!
– Надо котёл починить, – поднимается он наконец. Мужчине тяжело пребывать в нежности столь долгое время. Он начинает чувствовать, что плавится и теряет свою твёрдую мужественность. Ну ладно, иди. Спасибо за эти несколько пронзительных минут! Я люблю тебя!
Остаток дня проходит спокойно, я даже веселюсь и отпускаю шутки, но ночью снова накатывает тревожность.
Всё вроде бы обыкновенно. Всё так же, как и раньше. Лёгкий ветерок, заползающий в спальню через приоткрытое окно освежающей прохладой. Скромный шорох листвы. Отдалённое чириканье сверчков. Порой над домом пролетает случайная птица – и я слышу ленивые колыхания её крыльев. В отдалении, на полях, под ласковыми прикосновениями ветра шумит трава. Упоительные звуки ночи, в которых так хочется раствориться! Которые успокаивают и убаюкивают.
Но только не меня. Минута бежит за минутой – а мне всё хуже и хуже. Убийца уже не мерещится в темноте, и злые красные глаза не проглядывают сквозь стены, но мысли, ощущения, ожидания – такая подлая и безжалостная рефлексия, словно цунами, накрывает меня с головой, затягивает в омуты, окутывает невидимыми обручами. Я тону в ней, я совершенно беззащитна, любой образ отзывается в сознании болезненной вспышкой, гнетущим стыдом, липким страхом.
Сама не замечаю, как глаза увлажняются – и вот я уже плачу, слёзы бегут ручьём, я пытаюсь сдерживать всхлипывания, страшась разбудить спящего рядом невинным младенческим сном Донни, и отчаянно растираю набухшие глазёнки кулаками.
Что я такое? Зачем пришла в этот мир? Почему и за что мне уготовано столько страданий?
Я отправляю эти вопросы в вышину. В самую сердцевину смыслов. В божественную и благословенную пристань Ядра великой сущности.
Я взываю к нему каждый день. Я молюсь ему истово и трепетно. Я искренне верю в его непреложную мудрость и справедливость. Ведь оно, великое Ядро, позволило нам однажды избежать скорого и бессмысленного конца, переместило в спокойствие и размеренность, создало очертания тверди и подобие счастья. Почему же оно до сих пор не забирает у меня это разъедающее чувство стыда, это омерзительное кипение страха, эту абсолютную пустоту потерянности? Чем заслужила я все испытания? Почему они свалились именно на меня? Почему мне не позволяют избавиться от них?
– О Ядро великой сущности! – шепчу я, сложив ладони на груди, и невольно исторгаюсь новой, необъяснимо обильной порцией слёз, такой могучей, что нет смысла бороться с ней растиранием кулаков. – Позволь мне прожить свою ничтожную жизнь в тихом и ласковом спокойствии! Забери у меня сомнения и страхи! Одари пониманием! Ведь я принимаю тебя целиком и полностью, я искренне впускаю тебя в душу, есть она у меня или нет, я полностью и беспрекословно верю в тебя, в твою силу и мудрость! Я прошу немногого, ведь правда?! Выполни, пожалуйста, мою просьбу, очень тебя прошу!
Я прислушиваюсь к окружающему миру в робкой надежде услышать какой-то отклик, отзвук, подобие ответа. Я жду долго и терпеливо – ничего. Ни отзвука, ни отклика, ни их подобия.
Так надо? Я не в состоянии услышать тебя, или ты просто игнорируешь меня? Я чем-то провинилась перед вечностью, а оттого заслуживаю неизбежного наказания? Я такая пустая и порочная дрянь, что не заслуживаю обыкновенного спокойствия?
И мысли накатывают и терзают, нет им конца и нет от них пощады. Я реву навзрыд – и чтобы не разбудить Донни, осторожно убегаю в ванную. Там даю волю и чуть ли не целый час выплакиваю из себя всю жидкость, всю боль и скорбь. А слезам нет конца, а у боли не обнаруживается завершения, а скорбь настолько огромна и гнетуща, что я не могу понять и прочувствовать, как хотя бы смириться с ней.
Я не сплю уже давным-давно. У меня просто не получается заснуть. В Обители это не болезнь, в Обители вообще нет болезней. Не спать – это считается вполне нормальным, так делают многие. По крайней мере я слышала об этом. Сон был необходим там, в гнетущей Объективности, без него невозможно было обойтись. А здесь – пожалуйста, здесь он лишь рудимент прошлого, здесь он не нужен.
И всё же мне хочется спать. Хочется хотя бы на несколько часов в сутки отдалиться от этой пугающей действительности, в которой я зачем-то пожелала остаться навечно, хочется быть простой, незамысловатой в суждениях и делах женщиной, которая живёт со своим любимым где-то на окраине мира, хочется достичь гармонии с самой собой и окружающей реальностью.
Неужели это невозможно?
– Нам надо перебираться в публичную реальность! – заявляю я на следующее утро. Заявляю тоном, который не предполагает возражений.
Донни хорошо выспался, он свежий и розовый, неимоверно спокойный и счастливый. Как всегда. Может быть, всё спокойствие, выданное нам на двоих, он невольно забирает себе, не оставляя мне ни капли? Как получается у него всегда оставаться таким жизнерадостным?
– В публичную? – изумляется он. – Но ты сама только и делала, что трещала об опасности публичных реальностей. Там страшно, кричала ты. Там миллионы людей! Там нас вычислят и разоблачат!
– Я изменила своё мнение. Надо быть на виду. Надо жить той жизнью, которой живёт большинство. Только так мы сможем вписаться в этот мир.
– Лили, но ты же боишься людей! – Донни пытается быть настойчивым и применяет более чем веский аргумент. – Они раздражают тебя, вызывают отторжение. Ты даже не можешь нормально разговаривать с ними.
Да, ему по силам сдвинуть меня с точки равновесия. Но не сейчас. Я готова отразить все выпады, существующие и возможные.
– Я попыталась разобраться в себе – и пришла к выводу, что в этом и заключается моя главная проблема. Мне необходимо общение с людьми, как бы тяжело ни было.
– Ты уверена, что справишься?
– Я обязана попробовать. Так жить невозможно. Каждый день у меня истерики и припадки, каждую ночь я реву напролёт от разрывающих меня страхов.
– Настройки, всё дело в них. Я говорил тебе.
– Не лезь в систему, я запрещаю тебе! Я должна исправить ситуацию сама. Впустить людей в сердце, довериться им. Только так я стану нормальной.
– Но в какой паблик мы отправимся? Их множество.
– Самый стандартный. Самый невзрачный. Города, небоскрёбы, улицы. Театры и рестораны, машины и светофоры. Реальность стандарта двадцать первого – двадцать второго веков. Я читала, это было тревожное, но очень тесное для людей время жизни. То, что надо.
– Ты не хочешь жить в отдельном доме?
– Нет! Нам нужна городская квартира. Чтобы было множество соседей, чтобы была суета и постоянный гам. Там я смогу забыться. Наша нынешняя обособленность тяжело сказывается на мне.
Какое-то время Донни строит мне гримасы, то улыбаясь, то хмурясь – и невозможно понять, соглашается он или противится моему предложению. Наконец набор мимических сценок иссякает, он делает серьёзное лицо понимающего человека и кивает в знак согласия.
– Отлично! Я всегда хотел жить в паблике, – улыбается он своей широкой, такой прекрасной и светлой юношеской улыбкой, которая освежает и радует даже в самые тяжёлые минуты. – Отправляемся сейчас?
Город. Большое каменное существо с миллионами артерий, сухожилий и нервных окончаний. Страшный и непреклонный монстр, отказывающийся проявлять малейшую жалость к кому бы то ни было. Столпотворение звуков и образов, автомобили, люди. Все они могли бы мирно сидеть в своих одиноких индивидуальных реальностях – в тишине и расслабленности, как мы раньше. Но они, эти беспокойные двуногие, тянутся в сгусток себе подобных, в самое скопище эмоций, в сердцевину гомона и нервозности – и вполне счастливы от этой удушающей близости. Возможно, они знают нечто, что было неведомо мне? Что только в связке с себе подобными человек становится человеком? Что только близость с окружающими, какой бы болезненной она ни была порой, позволяет оставаться на поверхности здравомыслия?
На улицах – бесконечные ручейки людей, рассерженные крики и смех, непередаваемая череда самых разнообразных сценок. Это реальность мегаполиса: тёмные небоскрёбы, сплетение улиц с вечно ищущими пристанища легковыми автомобилями и автобусами, линии метрополитена с тревожно несущимися по рельсам вагонами электричек. Всё громко, надрывно и необыкновенно прекрасно.