Олег Лекманов – Лицом к лицу. О русской литературе второй половины ХХ – начала ХХI века (страница 17)

Возможный визуальный источник этого фрагмента – фильм Динары Асановой «Ключ без права передачи» (1976), где как раз «хорошая» «оппозиционная» учительница вместе со своими учениками поет песню Окуджавы «Давайте восклицать…», и где в кадре появляется сам автор песни.

Обратим внимание на то, что цитата из Окуджавы возникает у Кибирова в обрамлении отсылок к пропагандистским и романтическим советским песням, некоторые из которых прямо предсказывали окуджавскую поэтику. Это «Песня о барабанщике» («Мы шли под грохот канонады…») в вольном переводе с немецкого Михаила Светлова, его же «Каховка», «Бригантина поднимает паруса…» Павла Когана и «Тачанка-ростовчанка…» Михаила Рудермана[126].

В других кибировских произведениях этого периода, например в поэме «Лесная школа» (1986), цитаты из Окуджавы тоже окружены строками из нарочито советских, а порою – откровенно пропагандистских текстов:

Возле самой границы, ты  видишь, овраг! Там скрывается бешеный враг  — либо я,  либо ты, либо сам Пентагон! О,  зеленые крылья погон![127]

И (в соседстве с отсылкой к популярной в начале шестидесятых годов песне «Письмо на Усть-Илим», а также к Эдгару По):

Мама, мама, дежурю я  по февралю, В  Усть-Илиме пою: Улялюм![128]

Вполне закономерно, что самым цитируемым в стихах младшего поэта окуджавским текстом стала его «Песенка о комсомольской богине», вероятно, представлявшаяся Кибирову наиболее выразительным образцом наивности, сервильности и вызывающего безбожия шестидесятников («И никаких богов в помине»). Ернические цитаты из этой песни отыскиваются в кибировском стихотворении «Любовь, комсомол и весна» (1988):

Она в  кожанке старой, в кумачовой косынке, но привычно потянулись девические пальцы к  кобуре[129],

а также в длинном послании Кибирова «Л. С. Рубинштейну» (1988):

Ух и  добрые мы  люди! Кто  ж помянет о  былом — глазки вон тому иуде!.. Впрочем, это о  другом…[130]

в соседстве с иронической цитатой из широко известной, и тоже программно «безбожной», окуджавской песни («К черту сказки о богах!»):

Не  пропойцы мы, и  вовсе ни  при чем маркиз де  Сад! Просто мы  под сердцем носим то, что носят в  Госиздат![131]

Цитатами из «Песенки о комсомольской богине» прослоена и отпевающая советскую эпоху поэма Кибирова «Сквозь прощальные слезы» (1987). Сначала отзвук этой песни слышится во вступлении к поэме:

Пахнет булочной там, за углом[132].

Сравним у Окуджавы: «На углу, у старой булочной…»[133]. А затем «Песенка о комсомольской богине» несколько раз цитируется в самой поэме. В первый раз – встык с реминисценцией из окуджавского же «Сентиментального марша» (и с русским текстом «Марсельезы»):

Гнусных идолов сталинских скинем, Кровь и  прах с  наших ног отряхнем. Только о комсомольской богине Спой мне  – ах, это, брат о  другом. Все равно мы  умрем на гражданской  — Трынь да  брынь  – на гражданской умрем, На венгерской, на  пражской, душманской… До  свиданья, родимый райком![134]

А потом снова, в этой же главе поэмы:

Спой  же песню, стиляжка дурная, В  брючках-дудочках, с  конским хвостом, Ты в  душе-то ведь точно такая, Спой мне  – ах, это, брат о  другом[135].

Развернутый итог своим претензиям к Окуджаве Кибиров с почти публицистическим пылом подвел в послании «Художнику Семену Файбисовичу» (1988), воспользовавшись цитатами из окуджавской песни «На фоне Пушкина снимается семейство…»:

И  никуда нам, приятель, не  деться. Обречены мы на  вечное детство, на золотушное вечное детство! Как обаятельны  – мямлит поэт — все наши глупости, даже злодейства… Как обаятелен душка-поэт! Зря только Пушкина выбрал он  фоном! Лучше  бы Берию, лучше  бы зону, Брежнева в  Хельсинки, вора в  законе! Вот на  таком-то вот, лапушка, фоне мы обаятельны 70  лет![136]

А в своем длинном послании «Летние размышления о судьбах изящной словесности» (1992) Кибиров издевательски намекнул на историческую нестыковку воспевания Окуджавой «комиссаров в пыльных шлемах» в одном тексте и «кавалергарда», чей «век недолог» в другой. Автор послания сконструировал название некоего исторического романа из ключевых фрагментов двух знаменитых песен Окуджавы – уже упомянутого выше «Сентиментального марша» и «Песенки о кавалергарде»:

Кавалергард на  той единственной гражданской[137].

Судя по глумливому продолжению окуджавской строки «Каждый слышит, как он дышит» в стихотворении Кибирова «Центон» (1999), его отношение к старшему поэту и после смерти Окуджавы ни на йоту не улучшилось[138].

Здесь нужно заметить, что нелюбовь к творчеству автора «Союза друзей» и «Путешествия дилетантов» Кибиров разделяет как минимум с двумя своими поэтическими товарищами.

Один из них, Сергей Гандлевский, еще в 1980 году в стихотворении «Вот наша улица, допустим…» набросал такой групповой портрет московской интеллигенции этой эпохи:

Мы  здесь росли и превратились В  угрюмых дядь и  глупых теть. Скучали, малость развратились — Вот наша улица, Господь. Здесь с окуджававской пластинкой, Староарбатскою грустинкой Годами прячут шиш в  карман, Испепеляют, как древлян,